Черные вороны. Обрыв, стр. 49

– Здесь все не так просто, Андрей Савелич. У вас сейчас большие проблемы. Вас пробивают высшие структуры и ищут к чему придраться. Один неверный шаг, и найдут. Кто-то очень заинтересован вас либо ликвидировать, либо заставить плясать под свою дудку. И мой вам совет – не давайте врагам козыри в руки. Отбытие в военную часть под чужими документами может быть растолковано, как попытка террористического акта. Особенно с учетом того, что вашими линиями осуществились две перевозки незаконного товара. Это может окончиться очень плохо для вашего брата.

– Я вас понял, Виктор Иванович. Спасибо за информацию.

Нажал мышкой на одну из папок с названием «недоверие». Я придумывал им названия. Потом мог долго не перечитывать, некоторые не трогал совсем. Особенно те, где писал отцу. Налил еще одну порцию коньяка и погрузился в это недоверие… Погрузился в собственное противоречие. И я не знал, с каким самим собой я согласен больше.

«….Только Дарина, собрав в кулак последние силы и пройдя через разочарование и отчаяние, смогла поверить Максу опять. Этих двоих связывает что-то вне человеческого понимания. Их чувства нельзя назвать любовью. Скорее, зависимостью неизлечимой. Полное растворение друг в друге – никто из них собой уже не был. Часть каждого вросла в нутро другого так, что не выжить уже друг без друга. Я это в больнице понял, после того, как Дарину увидел. Примчалась к нему, сердцем почувствовала, что случилось что-то, все вдруг неважным стало, чувства оголились, и наружу вырвалось лишь настоящее – полное осознание того, что не отдаст его никому, даже из лап смерти вырвет. Решила все для себя. Что он ее, а она его. Никакая жестокость, никакие унижения и разочарования не смогли убить эту абсолютную и бескомпромиссную готовность быть с ним. Рядом. Всегда и при любых обстоятельствах. Кто-то назовет это слабостью, кто-то смирением, найдутся и те, кто злорадно назовет Дарину дурой, потерявшей последнюю гордость. Только книги пишут и кино снимают именно о такой любви. О ней мечтают по ночам наивные молоденькие девочки, не понимая, какая она на самом деле страшная. Своей силой, для которой грань между добром и злом давно исчезла. Она неподвластна им самим, и в один момент из счастья может превратиться в проклятие. Они нашли в себе силы вернуться друг к другу. Начать жить заново. Да. Заново. Потому что в ту ночь они умерли, оба. Не мне их судить. Каждому из нас суждено прожить только одну жизнь, другой не будет, поэтому и выбирать тоже только нам, как и отвечать потом за этот выбор.

Стало немного легче, когда увидел, что сестра улыбается. Как смотрит на ребенка, светясь от счастья, даже Макс преобразился, появилось в нем то, чего раньше не было – готовность не только брать, но и отдавать. Каждый раз, корда смотрел на племянницу, в душе нежность разливалась вперемешку с горьким сожалением, ведь рождение своей дочери мне увидеть не удалось. Потерял много, не вернешь уже, потому и признал их право на это счастье.

Только лукавить не стану – не скажу, что рад за Дарину. Потому что отрицания во мне больше, чем радости. Опасения, что повторится все это. Такие, как Максим, не меняются, и я, в отличие от Дарины, верить ему пока не мог. Остался тот самый осадок на душе, горький и тяжелый, которым так щедро одаривает разочарование.

Мы продолжали общаться, собираться в честь семейных праздников, вели общие дела, но время беззаботных шуток, счастливых взглядов и ощущение единого целого прошло. Молчание становилось неловким, слова – взвешенными, прощания – сдержанными. Мы не возвели вокруг себя стены, слишком многое нас связывало, только в отношениях появилась натянутость, когда, находясь с человеком в одном помещении более нескольких часов, чувствуешь, что лучшим выходом будет – разойтись каждый в свою сторону, чтобы не позволить нарастающему напряжению разрушить остатки былого единства.

Можно простить друг другу все, только простить – не значит забыть. И я пока не готов был забывать. Понял, пытался принять, но забыть – нет. Не удастся. Время покажет, как мы будем с этим справляться. Каждый в себя приходит по-своему, как и смысл жизни обретает свой. И если для кого-то из нас он состоял в любви, то для меня превратился в месть. Ахмеду. Рациональную, продуманную и просчитанную. И старая как мир поговорка о блюде, которое нужно подавать холодным, зазвучала для меня по-особому. Кажется, я даже почувствовал, каким неповторимым является этот вкус – вкус мести. Остро-пикантный, с горьковатым послевкусием разрушенных судеб.»

Я молча смотрел на яркие блики от огня в камине. Они бросали причудливые тени на стену и пол. За окном все еще бушевал ураган. Дождь, гроза. Как будто сама природа бесновалась вместе со мной.

Можно простить друг другу все, только простить – не значит забыть. И я пока не готов был забывать. Понял, пытался принять, но забыть – нет.

Эта фраза вертелась у меня в голове снова и снова.

Минуты, часы, дни… а легче не становилось. Наоборот, что-то внутри обрывалось все больше и больше. Откалывалось осколок за осколком. И не собрать нам себя в целое. Все слишком изменилось. Но пока что я готов защищать брата до последнего. Я не собирался от него отказываться. И так бы поступил наш отец. Он бы не бросил сына, несмотря ни на что.

А я… плевать, что я ослеплен яростью, которая душит меня вот уже несколько недель. Неконтролируемая черная ярость и злость. Все смешалось. Я не мог поверить, что Макс пошел на это, и в тот же момент понимал, что именно он способен принимать самые радикальные решения и плевать на мнение окружающих. Одна часть не верила, что предательство возможно, а другая упивалась триумфом… она выла и орала… и насмехалась надо мной. Подсовывала мне примеры из прошлого, где мой брат подставлял не только меня, а и многих других, где рыл под меня яму, где собирался свергнуть и уничтожить нашего отца.

Разве так не бывает, когда человек получает слишком много доверия и предает. По сути я отдал ему все. Свою сестру, власть, в надежде, что Максим единственный, кто сможет достойно управлять компанией вместо меня, пока я занимаюсь другими делами, а тот воспользовался моментом и разрушил все, что мы создали с отцом? Черт, нет! Я не хотел об этом думать! Но эти мысли сами лезли мне в голову. Но что оставалось очевидным – семью этот упрямый осел все же развалил. Вначале свою, а теперь…теперь, мне кажется, разваливается и все остальное.

Иногда приходила в голову безумная мысль – отказаться от него. Срезать нарыв болезненно и быстро и избавить всех от Зверя. Всех. Пусть это больно… вашу мать, как же больно. Другая часть разрывалась на куски, особенно когда я видел, насколько страдает Даша. Ощущал физически ее боль и отчаяние.

А в голове пульсирует «Ты – мой брат! Братьев не бросают!».

«– Зверь, живой?

Бежал к нему, пригибаясь под пулями, прячась за столбы.

– Живой, – крикнул он и посмотрел на рану в ноге, – если до больнички доберусь в ближайший час.

– Где твоя пушка?

– Выронил, когда плечо зацепило.

Я швырнул ему пистолет

– Давай! Прикрой! Будем уходить!

Макс «снял» одного из итальянцев, который целился в нас из-за рухнувшей панели, пока я пробирался к нему под пулями. На какие-то доли секунд я подумал о том, что если сейчас Макс нажмет на курок, то никто не узнает, что это он меня замочил. Но я почему-то был уверен, что он этого не сделает.

Я рывком поднял его с пола, Макс застонал от боли в ноге и грязно выругался сквозь зубы.

– Уходим. Спина к спине. Я тащу – ты отстреливаешься. Машины прямо у входа.

– Всех наших порешили, – простонал Макс, с трудом передвигая ногу и сканируя помещение. Я остановился. Несколько выстрелов. Моих. Его. Итальяшки полегли на цементированный пол, и под ними растекались лужи крови.