1000 не одна ложь, стр. 16

- Где ты держал моих детей и маму? Ты…ты мучил и пытал их? Ты…посмел это сделать?

Усмехнулся с какой-то невыносимой горечью.

- А говорила, что любишь…разве можно любить монстра каковым ты всегда меня считала? Еще одна ложь…как только черви не жрут твой язык.

- Что ты с ними сделаешь?

- Оооо ты ведь наверняка сама красочно нарисуешь для себя все что я сделаю с Аминой, твоей дочерью и матерью. И ты знаешь…все это будет правдой. Поэтому заткнись и слушайся меня. Тогда ни с кем и ничего не случится. Сейчас тебе отдадут твой сотовый и ты скажешь все так, как я тебя научил.

Он направился к двери, а я не выдержала и схватила его за рукав пиджака.

- Аднан! Подожди! Почему? Почему ты поверил только в это…почему поверил не во что-то хорошее…почему не подумал о том, что Рифат это сделал чтоб защитить меня… а я никогда не изменила бы тебе ни с кем. Вспомни наши ночи после моего выздоровления. Вспомни как нам было хорошо вместе и как я любила тебя.

Резко обернулся ко мне и привлек к себе за затылок.

- Вспомни… я уже не хотела уезжать. Я была с тобой. Ждала тебя…встречала, тосковала по тебе. Почему ты называешь меня Настя? Ты ведь дал мне другое имя, и я приняла его. Поверь мне…не кому-то, а мне.

- Прошли те времена, когда я кому-то верил. Теперь я верю своим глазам и ушам. Я все видел…мне никто не говорил. Зачем? Если я … стоял том у подъезда и видел, как ты…как последняя течная сука тащишь его за руку в дом. Так он защищал тебя? Трахая? Ты мне противна…ты мне омерзительна настолько, что при мысли о тебе у меня сводит скулы. Мне хочется применить к тебе самое жуткое насилие и причинить боль… и я причиню…я причиню тебе такую боль, что ты будешь рыдать кровью… И ты больше не Альшита. Ты моя сука Настя.

Оттолкнул от себя и вышел из номера, а я медленно сползла на пол, захлебываясь слезами и понимая, что меня спасет только чудо…только невероятное, особенное чудо….Если Аднан сделает анализ…у меня еще будет шанс выжить.

Глава 9

Он знал, что должен будет с ней сделать, когда найдет и притащит в лагерь. Так бы поступил его отец, его братья и любой из воинов. Так было правильно. Непокорная женщина хуже непокорного пса. В любом случае – это вина мужчины.

Носился по этим пескам злой, как дьявол. Из-за ветра все следы ее замело. Он каждый «угол» здесь знал, как свои пять пальцев, так же как и каждую тварь, которая могла девчонку на тот свет отправить. Сам не знал, какого черта трясет всего от бессилия и паники, что до темноты найти не сможет, и тогда шансы, что она окажется живой, к рассвету снизятся чуть ли не до одного процента. Долина Смерти не зря так называется.

Но Анмар учуял её, морду кверху поднял и носом повел, а потом рванул, и Аднан за ним следом, хлестая лошадь по взмыленным бокам. Увидел ее, и все внутри перевернулось. Мелкие серые твари обступили ее со всех сторон, сверкают светящимися глазами, готовятся напасть. Шакалы стаей окружают и жрут потом добычу живьем. Он боялся, что не успеет, и они набросятся, даже одного укуса хватит, чтоб она умерла или началось потом заражение. А это не город, и раны могут быть смертельными. Примочками и зельями не обойтись, а до Каира несколько дней пути верхом, и то не факт, что по дороге не наткнутся на Асадовских псов. Дура. Сбежать она решила. В пустыню. Где смертоносной может быть просто ядовитая колючка. В нем проснулась дикая ярость, неконтролируемая. И страх… он не хотел, чтоб они ее грызли. Это причиняло ему боль внутри, где-то под ребрами. Он вообще не хотел, чтоб кто-то к ней прикасался. Максуду надо было и яйца отрезать, и глаза выколоть за то, что на Альшиту посмотрел и думать посмел тронуть. Спасло только родство, будь это кто другой – остался бы без головы. Анмар справился с тварями превосходно. В его крови есть и волчья кровь, и волкодава. Ядерная гремучая смесь прирожденного убийцы. Шакалы почуяли эту мощь сразу и почти все бросились врассыпную.

И она бросилась. Идиотка! Хлыст от ярости выхватил, когда девчонка опять побежала. На спину ей опустил и сам дернулся… Одновременно хотелось и три шкуры с нее содрать за побег, и слезы вытирать с бледного лица. Ей больно, и его корежит, и что это за безумие – он и сам не понимает. Ее глаза цвета чернильной ночи блестят дождем слёз, и он не может в них смотреть равнодушно. Не такая она… другая совсем, особенная, красивая до безумия.

Но в лагере наказать придется… наказать и лишить других малейшего желания приблизиться к его вещи. А ей придется через это пройти.

Белоснежная девчонка пробуждала в нем противоречивые чувства. Одновременно и злость, и в то же время что-то странное, щемящее, когда хотелось убить любого, кто тронуть посмеет, а еще его навязчиво мучило адское вожделение. Он хотел ее. Зверски хотел. Неуправляемо. С первой секунды, как увидел белоснежно-перламутровую кожу, его накрыло и не отпускало. Навязчиво фантазия чертила образы обнаженного тела под прозрачной мокрой тканью, очертания полной груди с крошечными абрикосовыми сосками, выемку пупка, ее лобок и скрещенные длинные стройные ноги. И его начинало колотить адской дрожью. Он хотел испробовать каждый уголок белой мякоти ее тела, хотел рассмотреть, какая она везде, хотел войти в нее и жестко брать, выколачивая из ее розовых нежных губ стоны и крики. Хотел, чтоб на ее молочной коже остались следы его пальцев и поцелуев. Едва представлял ее без одежды, укутанную белыми волосами, и у него мучительно стоял член. Так мучительно, что приходилось, стиснув челюсти, сбивать мысли о сексе воспоминаниями о битвах, о крови, ранах и ненависти. Он выходил из палатки и кромсал невидимого врага, или ходил босыми ногами по раскаленному песку. Становилось чуть легче. Да, он мог войти туда и взять ее там обессиленную, слабую. Сонную… но он хотел с ней по-другому. Он хотел зажечь ее глаза, хотел увидеть мурашки на ее коже, хотел, чтоб соски затвердели от его ласк, и чтоб она кончала ему на пальцы и на член, молила взять ее. Как его другие женщины… которых он теперь не хотел. Насилие слишком примитивно. Он редко участвовал в подобной вакханалии, но людям своим позволял. Победители имеют право покрывать женщин врага и разносить свое семя по вражеской земле. Так было испокон веков.

Но с ней вообще все иначе. И её строптивость подливала масло в огонь. Он не привык. Женщины всегда падали к его ногам, доставались так же легко, как и трофеи с разоренных обозов, отказывавшихся платить дань царю Долины Смерти. Так его называли за спиной – кто-то с сарказмом, кто-то с поклонением. Ему было насрать. Он не ждал ничего кроме страха и повиновения. Страх порождает уважение, кто не боится, тот никогда добровольно не преклонит колени. Любая власть построена на страхе, и лишь потом за ней следуют уважение, любовь, доверие. Иногда достаточно и просто первого.

Отец считал, что жизнь на родине матери сделает из Аднана мягкотелого идиота, покажет ему иные ценности и смягчит его мысли, изменит поступки. Он ошибался. Бастард Кадира не только не смягчился, а ожесточился намного сильнее и доказал, что может держать в узде и контролировать не только свой отряд, а и все прилегающие территории.

Там, в ином мире он видел, как матери ласкают и растят своих детей, а отцы играют с сыновьями и дарят им свою заботу. Нет, это не было завистью, это было едкой горечью, осадком в гортани, когда старшие братья живут под одной крышей с отцом и матерями, а он – вечный изгой, подальше с глаз его, чтоб не напоминал о вине в смерти его матери. Хотя Аднан и не был уверен, что отец в принципе испытывает это чувство. Он уже давно утешился и завел с десяток любовниц, если не с сотню, со дня ее похорон. Ибн Кадир привык, что он всегда в стороне и недостоин даже рукопожатия, что отец, если и смотрит на него, во взгляде не мелькает гордость или восхищение, только снисхождение и вынужденное принятие родства. Недошейх, недосын, недоправитель.

Было ли ему обидно? Уже давно не было. Он привык, он научился с этим жить и фанатично чтил и уважал решения своего отца. Свое несогласие затаптывал и прятал в угол, сажал на цепи. Если отец прикажет, он всадит нож себе в сердце. Если попросит, то вырвет его из груди и отдаст шейху.