Наедине (СИ), стр. 97

Этого не может быть. Нет. Нет, нет.

— Зачем?.. — я смотрю на Мишку, отказываясь верить в то, что все происходящее с нами — невыдуманная реальность. — Это неправда… Это какой-то глупый дурной сон…

— Послушай меня, — Лицедей дергает мои дрожащие плечи.

— Зачем, Володя?! — не отрывая глаз от Мишки, срываюсь на хриплый крик, царапающий мое воспаленное горло. — Как такое возможно? Как… Почему ты? За что?! Зачем ты все это делаешь?!

— Я люблю тебя, — тихо отвечает он, не давая мне броситься к Мишке. — Пойми, я никогда не желал причинить тебе боль, любимая моя. Все, что я совершал, было только для того, чтобы сделать тебя счастливой.

— Ты бредишь! — мои сжавшиеся в кулаки ладони застывают в его руках.

— Сима, послушай, пусть тебе кажется все это полным безумием, но я точно знаю, что делаю, — торопливо убеждает меня Лицедей, сильнее стискивая пальцы вокруг моих зафиксированных ладоней. — Я вовсе не псих. Ты должна меня понять! Я бы лучше умер, чем позволил себе тебя потерять.

— О чем ты говоришь? Ты чуть не свел меня с ума!

— У меня не оставалось выбора, любимая. Я знал, что образ веселого мальчика был ошибочным, и ты порвешь со мной сразу же после окончания института, поэтому должен был действовать до того, как чертов выпускной разбросает нас по разные стороны жизни.

— Ты безумен!

— Я болен тобой, и это совершенно точно не лечится.

— Не трогай меня! — я пытаюсь вырваться, но он лишь прижимает меня крепче к своему мокрому дождевику.

— Все это должно было произойти позже и по-другому. Как ты здесь оказалась, любимая? Кто тебя сюда привез? — шепчет он, прижимая ладонью мой мокрый затылок и бросая опасливые взгляды вокруг нас. — Какая тварь это сделала?

— Чего ты хотел добиться?! — кричу, не слушая его.

— Оставался один шаг… Последний шаг… Ты бы никогда не узнала обо всем этом, — продолжает он свои спонтанные размышления. — Моя драгоценная девочка, ты осталась совсем одна, преданная всеми близкими. Кроме меня, у тебя больше никого нет… Все складывается правильно: ты веришь только мне, и любишь только меня. Я бы увез тебя так далеко отсюда, что ни одна гнусная тварь не смогла бы нас отыскать. Все почти получилось. Почти… Нет, еще ничего не потеряно…

— Убирайся к дьяволу, урод! — толкаю его в грудь нашими соединенными ладонями, рвусь из его удушливых объятий, и на сей раз мне удается высвободиться, правда, я снова увязаю в грязи, но, не сдаваясь, на четвереньках ползу к неподвижному Мишке.

А навстречу Лицедею в обход подбирается Юра.

Я не обращаю внимания на вновь зазвучавший голос своего недавнего спутника, как не обращаю внимания и на то, что его шаги начинают отдаляться, когда Юра пытается нагнать ускользающую тень человека, получившего вполне реальное лицо. Я падаю рядом с Мишкой, скользкими от грязи руками пытаюсь нащупать его пульс, сначала на одном, затем на другом висящем запястье, но то ли делаю что-то не то, то ли его попросту нет…

— Мишенька, — пытаюсь его растормошить, в то же время безумно боясь причинить ему боль или сделать хуже. — Открой глаза, прошу тебя. Ну же…

По моим щекам нескончаемым потоком текут слезы, смешиваясь с остатками косметики и непрерывным дождем. Я реву в голос, на все лады увещевая Мишку не бросать меня здесь в одиночестве, просто не бросать меня… Я не знаю, как он тут оказался и что с ним произошло, но упрямо пытаюсь тянуть его за собой… Он не отзывается на мой голос. Не хочу верить в то, что его со мной больше нет. Он просто спит и ничего не слышит… Сквозь слезы покрываю поцелуями его лицо, умоляя не сдаваться. Окончательно теряю связь с реальностью, впоследствии чего плохо помню все свои дальнейшие сумбурные действия. В памяти почти не откладывается то, как я, позабыв про усталость и холод, преодолеваю сантиметр за сантиметром, с какими-то нечеловеческими усилиями оттаскивая бесчувственное тело подальше от перевернутой машины в ту сторону, где мы с Юрой прервали наше движение.

… Кажется, я усаживаю Мишку на сиденье, которое совсем недавно занимала сама, старательно пристегиваю его ремнем безопасности и с внутренним содроганием впервые за два минувших года занимаю кресло водителя. Я почти не думаю о том, что больше не могу садиться за руль. Только не после того, как убила свою подругу, не справившись с управлением. Давнюю боязнь водить машину теперь напрочь вытесняет панический страх за жизнь моего любимого, которого немедленно нужно отвезти в больницу или еще куда-нибудь, где есть люди, способные оказать ему помощь. Не такие бестолковые и криворукие, как я…

Нужно успеть. Кто-нибудь еще может ему помочь. Я не верю, что на этом все кончится, только не так, не здесь, не с ним, не…

— Не смей, не смей меня бросать! — верещу как последняя истеричка, сильнее вдавливая педаль в пол и каким-то боковым зрением фиксируя мелькающие в зеркале заднего вида фары мчащихся за мной автомобилей с проблесковыми маячками. Сквозь адский шум в голове слышу голос, призывающий кого-то немедленно остановиться. Не знаю, как тот, к кому обращаются неизвестные люди, но я останавливаюсь, когда впереди показывается знакомый вход, сопровождаемый не снятой табличкой Клуба почитателей тлена.

Это Клуб. Не больница. Идиотка, ты вновь все испортила!

Перегнувшись к соседнему сиденью, я зачем-то вновь трясу Мишку за плечи, на что он по-прежнему не реагирует, касаюсь края безобразной кровавой раны на его щеке, убираю волосы с перепачканного лба и, приблизив свое лицо, губами примыкаю к его холодным губам, но он не отвечает на мой поцелуй.

— Мишка, не смей меня оставлять, — шепчу ему на ухо сквозь слезы. — Я не прощу тебе этого, слышишь?!

Кто-то снаружи рвет на себя дверцу с моей стороны, одновременно с этим распахивается и пассажирская дверь. Неизвестные люди, охарактеризованные шестым чувством, как враги, пытаются вытащить меня наружу, но я лишь сильнее цепляюсь за неподвижного Мишку, не желая покидать его ни на краткий миг. И тем не менее, неизвестным удается вытащить меня из машины, хотя я истошно кричу, царапаюсь и даже пытаюсь кусаться, требуя оставить нас в покое.

Чья-то грубая рука отвешивает мне хорошую затрещину, которая, впрочем, не остужает моего пыла. Фраза, брошенная кем-то «Эй, да он мертв!» переворачивает все мое сознание. Дико кричу и, удвоив свои усилия, все-таки вырываюсь из рук перепуганного мужчины, ничего не понимая и ничего не видя перед собой, бросаюсь наугад в надежде отыскать того, чьи вдохи могу считать до бесконечности, лишь бы знать, что они не прервутся. Вновь издав дикий крик, спотыкаюсь, едва не упав, но тут же ощущаю себя в чьих-то теплых объятиях. Знакомый голос произносит успокаивающе:

— Тише, Сима, успокойся. Все будет хорошо, девочка. Идем со мной.

Стевич?..

Захлебываясь от сдавливающих горло рыданий, мотаю головой и грубо вырываю свою руку из чужого захвата. Вокруг так много незнакомых людей, но я не могу рассмотреть ни одного из них. Все вокруг кажется ненастоящим и кружится, как запущенная карусель для обезбашенных экстремалов. В какой-то момент я попросту не выдерживаю бешеного ритма этого беспрерывного движения в пропасть. Громко всхлипнув, прижимаю к губам обе ладони и сползаю по мокрому боку автомобиля в размякшую дорожную грязь.

Глава 33. ОН НИКОГДА ТЕБЯ НЕ ПОЛУЧИТ

Серафима

Возвращение к миру, холодному, суженному до привычных очертаний, происходило медленно и очень болезненно. Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы заново научиться различать реальность и сон — балансируя на самой грани, я попросту потеряла ему счет. Одно оставалось неизменным — глубокая дыра в моем сердце, разверзнувшаяся после чьих-то неосторожных слов «Эй, да он мертв!», положивших конец всему, что еще могло удержать меня среди всех этих живых мертвецов. Отказываясь принимать такую правду, в исступлении, в полубреду бормоча сухими губами одно лишь его имя, я молила о ясности любого, чей голос набатом врывался в мое сознание, но ответ постоянно ускользал от меня. А может, со мной попросту не говорили, считая это бесполезным занятием. Между тем, опасная грань, за которой меня ожидало необратимое помешательство, с каждым днем становилась все дальше, сменяясь постепенным осознанием недавних событий на лесной дороге. Пусть не сразу, но мне удалось выкарабкаться. Было очень холодно. Лекарства кончались, теряя власть над моим рассудком, и мне волей-неволей приходилось нырять в круговорот событий, тщетно надеясь рассеять туман. Мои постоянные спутники — медперсонал частного реабилитационного центра, чьи лица я вскоре начала распознавать — не могли сообщить мне ничего конкретного о том, что произошло с Мишкой и где он находится теперь. Терзаясь неведением, помноженным на страшные образы той проклятой ночи, я сходила с ума в заточении унылых больничных стен. Все новые и новые догадки, наверняка не имеющие ничего общего с реальностью, сотрясали мою больную голову, в которой все перемешалось. Я думала только о Мишке. Где, в какой момент мы допустили роковую ошибку? Клянусь, теперь мне не требовалось слишком много. Мне хватило бы короткого упоминания о нем, о том, жив ли он, и как вообще произошло, что мы оказались в одном месте при таких ужасных обстоятельствах. Даже бесконечный поток каких-то пилюль не мог вытряхнуть из моей памяти леденящие кровь кадры с Мишкой, неподвижно лежащем на сырой земле, и с ним же, усаженном мною на пассажирское кресло Юриной машины. Но дальше, что происходило с нами дальше? Почему все молчат? Неужели всё — эти нечеловеческие усилия, попытки выжить и спасти любимого человека, борьба с прошлым и настоящим — было зря?