Наедине (СИ), стр. 55

И сейчас, пристально глядя за тем, как сильнее разгорается злобный огонек в глазах моего бывшего возлюбленного, я почти не ощущаю перед ним своей вины за то, что он так и не смог всерьез воспринять мои слова и наконец-то отпустить меня из своей клетки, в которой стало невыносимо тесно. Неужели все это время, на протяжении которого мы едва ли перебросились парой десятков фраз, он продолжал на что-то надеяться?

Я просто ужасна.

Бывший возлюбленный выдает нехорошую усмешку и вытягивает ладонь вперед, не касаясь меня.

— Ясно, — его губы кривятся. Он смотрит на Мишку, на меня, снова на Мишку и когда я уже почти готова вырваться между ними, купируя неизбежность нового несвоевременного взрыва, говорит, обращаясь к моему спутнику: — Даже не думай, что я просто отдам ее тебе. Она меня любит, поэтому постоянно отталкивает. Не знаю, почему нас всегда так тянет отгородить своих любимых от собственных страхов, вместо того, чтобы принять от них искреннюю помощь? В конце концов, время расставит все по местам. Милая, — его взгляд перебрасывается на меня и как-то неожиданно становится мягче, теплее. Я застываю, пораженная такой стремительной переменой, несвойственной поведению Володи. — Видишь, я вновь иду тебе навстречу. Я сделаю так, как ты хочешь, если только таким образом можно показать тебе, что мне не все равно… — Володя чертыхается сквозь плотно сцепленные зубы. — Я люблю тебя, — одарив меня прощальной улыбкой, он разворачивается и быстрым шагом идет к дверному проему, оккупированному Никитой.

Глава 20. СОТКАННАЯ ИЗ ШРАМОВ

Мы почти не разговаривали, пока не подошли к моему унылому месту обитания, где Миха, не замешкавшись, вытаскивает из моей дрожащей ладони ключ и сам прикладывает к магнитному кружочку ниже протертых клавиш домофона. Только когда тяжелая подъездная дверь захлопывается за нашими спинами, я понимаю, как напряжена была все это бесконечно долгое время. Казалось, Мишка тоже выдыхает с облегчением. Мы поднимаемся по лестнице, и у двери в мою квартиру я впервые за последние минуты раскрываю рот:

— Зайдешь?

— Если пригласишь, — он пожимает плечами, и я безмолвно распахиваю дверь шире, впуская его внутрь.

Свет вспыхивает от нажатия его пальцев на переключатель, и я вскользь думаю о том, что Миха уже достаточно неплохо освоился в моей квартире. Мне даже немного завидно, ведь сама я до сих пор не могу притереться с этими серыми стенами, они все еще давят на меня, погружая в глубины отчаяния и безысходного одиночества.

Я выбираюсь из куртки, которая тут же оказывается в Мишкиных руках, но сам он раздеваться не спешит. Оглядываюсь на него через плечо, ловлю на себе его сосредоточенный взгляд. Моя куртка все еще в его ладонях, и мне кажется, что он об этом уже позабыл, погруженный в какие-то одному ему известные мысли.

— Насчет Володи… — замолкаю, увидев, как на его лице появляется едва заметная улыбка.

— Ты правда его любишь?

— Нет, — облизываю пересохшие губы. — Конечно, он мне небезразличен, но…

— Давай пока забудем о нем, ладно? Про Володю мне все более-менее ясно, а вот касаемо всего остального хотелось бы просветиться.

Я молчу, и он задает вопрос:

— Ты помнишь, что она сказала?

— О клоуне? — валять дурака, изображая полнейшее неведение, уже нет смысла. Мишка кивает:

— Как думаешь, что это значит?

— Понятия не имею, — приваливаюсь плечом к дверному косяку, устраивая руки у груди в защитной позиции, но Мишка не обращает внимания на то, что мне явно неприятна эта тема.

— У нее не оставалось времени, и Мона это понимала, вот почему сказала то, что в те мгновения казалось ей самым важным.

— Я не знаю… — упрямо качаю головой, избегая снова встречаться с его глазами.

— Фим, — он подходит ко мне вплотную и берет за подбородок двумя пальцами, приподнимая мое застывшее лицо. — Давай уже начистоту. Почему она сказала тебе о клоуне?

— Я не знаю! — само слово «клоун» заставляет меня нервничать. Сбрасываю Михину руку и почти бегом скрываюсь в комнате, уже жалея, что предложила ему зайти и больше всего на свете мечтая о том, чтобы он ушел.

— Фима! — Мишка догоняет меня почти сразу, хватает за руку, и я, дернувшись от него в сторону, падаю на диван, где и замираю без движения, глядя в его сторону глазами загнанного в угол зверя.

— Не знаю, не знаю, не знаю… — повторяю монотонно себе под нос, предупреждая очередные его вопросы, в то время, как мои ладони неосознанно начинают крутить край покрывала.

— Послушай, — он со вздохом садится со мной рядом, взглядом упираясь куда-то себе под ноги. — Мона хотела о чем-то тебя предупредить, да?

Я жмурюсь, стараясь прогнать всплывающие в голове картинки, связанные отдельными частями в виде темного леса, перевернутой машины и человека в гриме. Трясу головой в отрицании, не желая даже думать о чем-то подобном, но губы мои против воли выдавливают предательское согласие:

— Да, скорее всего, да…

— Ясно… — он снова тяжело вздыхает, после чего берет мою дрожащую ладонь в свою и просит негромко. — Фим, помоги мне понять, что все это значит. Не хочу на тебя давить, но ты же сама видишь, я не в теме. Вокруг тебя постоянно что-то происходит, и с каждым разом это все меньше походит на простую случайность.

— Я ничего не знаю, — бормочу жалобно, понимая, что он надеется услышать от меня совсем другое.

— Смотрю, у тебя на все мои вопросы всегда готов достойный ответ, — кривится Мишка. — С какой стороны ожидать очередного подвоха, Фим? Скажи, что мне нужно сделать, чтобы не допустить ошибки?

— Может, обойдемся без вопросов? Что-то подсказывает мне, что следующий мой ответ тебя опять не обрадует, — качаю головой.

— А ты попробуй.

— Я даже не знаю, с чего начать. Мона появилась в клубе не так давно, всегда держалась обособленно и вроде бы ни с кем не сходилась, кроме… меня, — я шумно выдыхаю, пытаясь в очередной раз собраться с мыслями и решить, имею ли я право говорить кому-либо о том, что рассказывала мне Симона, теперь, после того, как ей вроде бы стало все равно. — Мы с ней иногда разговаривали. У нее не было друзей, но, наверное, ей все-таки хотелось поговорить с кем-нибудь, поэтому она однажды рассказала мне кое-что о себе. Ее изнасиловал какой-то подонок. Собственно, именно после того случая она стала заходить в клуб. Ей больше некуда было идти, она считала себя испорченной и не хотела, чтобы рядом с ней оставался кто-то из прошлой жизни. Мне это очень знакомо, так как… — и тут я осекаюсь, внезапно с новым осознанием подумав о том, что между нашими историями, моей и Симоны, в самом деле обнаруживается подозрительно много общего. Мона как-то рассказывала мне о том, что похититель надевал на нее узкое красное платье, и я отлично запомнила ее слова, потому что…

Это действительно не может быть простым совпадением. На мне было длинное красное платье из какого-то струящегося материала, приятно прилегающего к прохладной коже, когда я пришла в себя в неизвестном месте, а в кресле, как раз напротив постели, где я лежала, восседал…

Лицедей?

— О, Боже, — бросаю себе под нос, приходя во все большее волнение. Вскакиваю со своего места и обхватываю гудящую голову обеими ладонями. — Ты прав, в этом действительно что-то есть. Я просто боялась признаться в этом самой себе, хотя еще во время нашего с ней разговора мне казалось, будто я упускаю из виду очень важную деталь. А что, если…

— Фим? — настороженно зовет Мишка, отслеживающий мои спонтанные перемещения по комнате.

— Послушай, — я резко разворачиваюсь к нему, останавливаясь на одном месте. — А что, если в обоих случаях это был один и тот же тип? Что, если мы неслучайно встретились с Симоной? Или я в самом деле схожу с ума… Но такое могло произойти, ведь наш клуб единственный в своем роде, и это неудивительно, что именно туда стекаются все нам подобные. Да, похоже на правду… Она поняла все куда раньше меня, и потому хотела предупредить о том, что он… зачем-то вернулся? Хотя постой… Я только слушала ее, ничего не рассказывая ей о себе, откуда бы она могла узнать мою историю?