Ветер в кронах (СИ), стр. 60

Она сходила с ума от его нежности. От его рук, словно созданных для неё. От его губ, пахнущих вином, что она никогда не устанет целовать. От его запаха. От его близости. От его тепла. И от горячей упругости, что она чувствовала сквозь ткань между своих ног.

Мотор зажужжал. Они куда-то поехали. И её руки сами потянулись к замку своих брюк.

В полутёмном помещении кресло упёрлось в стену, но Кате было всё равно, где они. Всё равно, что сейчас вокруг. Она срывала с себя одежду, нещадно топча и выворачивая брючины. Она хотела Глеба с такой силой, что ни секунды не могла ждать.

Они искрили, словно два оголённых провода. И это было настолько взаимно, что электрическим разрядом Катю пронзило, едва Глеб оказался внутри неё. Её так оглушило этим током, что она не слышала свой стон. Выгнулась высоковольтной дугой, и Глеб дёрнулся вместе с ней и тоже затих.

Спинка кресла опустилась, давая Кате возможность лечь на грудь Глеба.

— Какая удобная штука, — приподняла Катя голову, когда её немного отпустило, хотя чувство опьянения ещё не прошло.

— И не говори. Всё специально для тебя.

Глеб улыбнулся и снова потянулся к её губам. И оторвался нескоро, только чтобы сказать:

— Но, если хочешь, можем перебраться на кровать.

— Да? — удивлённо уставилась на него Катя. — У тебя ещё и кровать есть? А презервативы?

— А не поздновато ли? — улыбнулся Глеб и прямо на кресле повёз Катю в комнату. — И вообще, разве нам не нужна дочь?

— Я хочу двух.

— Не уверен, что получится сразу. Но, обещаю, не прекращать попытки, — засмеялся он.

И кресло снова заманчиво зажужжало.

Глава 7

«Он мог бы стать пылью, но стал светом. Он мог бы рассыпаться прахом, но стал плотью. Она не смогла его отпустить, и он воскрес для неё».

Катя перевела с английского строки собственной книги — вроде всё правильно — и подняла глаза на Глеба, ожидая ответа.

— Острогорск?! — наконец сказал Глеб, после долгого раздумья и скривился, то ли копируя Ваньку, которому не понравилась каша со шпинатом, то ли сам город стал бывшему мэру действительно ненавистен. — Да к чёрту этот Острогорск! Нам и в Москве неплохо. Правда, Ванька?

Ребёнок в ответ выплюнул зелёную кашу и бросил ложку. Он редко привередничал на счёт еды, но, видимо, эта была особенно противной.

— Правильно, сынок, не суй в рот всякую гадость, — отставил Глеб тарелку и принялся вытирать Ваньке рот. — Всегда слушайся маму. Что там ещё?

— Мой руки перед едой, — подсказала Катя.

— Правильно!

— Маскве неплохо, — повторил Ванька, поворачиваясь от обеденного стола к Кате, сидящей на диване.

— Да, сынок, теперь мы живём в Ма-а-аскве. И забудем дорогу в этот плохой Острогорск навсегда. Если ты не забыла, — Глеб тоже обернулся к Кате, которая грызла в задумчивости карандаш. — Меня там чуть не убили. И вообще, я для всех умер. Мне в принципе нельзя там появляться.

Катя нагнулась, чтобы положить на журнальный столик распечатанные листы со своими пометками и ключ, что она так и носила на шее, выпал на колени.

— Мне вот только интересно, — коснулась Катя вырезанных в жёлтом металле букв слова «love». — Почему после аварии ты не уехал куда-нибудь за границу? Затерялся бы где-нибудь в Америке. Тем более, у тебя там тоже есть друзья.

— Ну, во-первых, я был немного болен, чтобы ехать, — он прожужжал своим креслом, огибая стол, и посадил Ваньку на руки.

И ребёнок был счастлив лишний раз прокатиться на его «вездеходике». Он вообще воспринимал инвалидную коляску отца как большую игрушку, гироскутер, например, или бронетранспортёр, если судить по её проходимости. Даже по ступенькам Глеб спускался и поднимался на ней сам, да ещё на руках с Ванькой.

— Во-вторых, друзья там такие, знаешь, — Глеб приподнял бровь, — они друзья, пока тебе от них ничего не нужно. А в-третьих, если честно, мне кажется, я просто ждал тебя. Всегда ждал. Даже себе не признавался в этом, но всегда надеялся, что ты как-то узнаешь и приедешь. Не знаю, как, почувствуешь, что ли.

— Тогда я тоже скажу тебе честно. Наверное, именно так и было, — улыбнулась ему Катя. — Я просто с ума сходила, как мне нужно было приехать. Но неужели, если бы не догадка Шпиль, если бы не её дар убеждения, ты так и не дал мне знать, что на самом деле жив?

— А ты думаешь, это было просто? — Глеб поставил стопочкой тарелки, оставшиеся от детского обеда, и салфеткой смахнул в них крошки со стола. — Не набрать твой номер. Но я всё время представлял, как я звоню тебе и говорю: «Привет! Это я». Твоя реакция?

— Я бы нашла того, кто так жестоко пошутил. Убила. Воскресила. А потом ещё раз убила. Особенно, если бы это был ты.

— Вот видишь. Поэтому я этого и не сделал, — улыбнулся Глеб и поехал на кухню вместе с грязными тарелками к неимоверной радости ребёнка.

Но Катя знала, что он просто не хотел об этом говорить. Может, когда-нибудь он и расскажет ей, как невыносимо ему было смириться со своей инвалидностью, как больно думать, что Кате он такой не нужен. Катя не настаивала на этих разговорах. Главное, что всё это уже в прошлом.

Они переехали в купленный Глебом дом месяц назад. Как Глеб не уверял, что беден как сапожник в Африке, он неплохо управлял своим рыбным заводиком через Стаса. Имелись у него и другие активы, записанные под чужими именами. В свои дела он Катю особо не посвящал. Да она и не вмешивалась.

Это был лучший месяц Катиной жизни. Теперь у неё было всё. Их дом. Глеб и Ванька, которые души не чаяли друг в друге. Призвание и работа, которой она могла заниматься в своё удовольствие. Любовь, покой и счастье. Ей даже нечего было хотеть. Ну, разве только… она посмотрела на инвалидную коляску, выехавшую из кухни.

Глеб пересадил Ваньку Кате на колени, оттолкнулся и сам легко пересел на диван. Его руки прижали к себе жену. В густых волосах на предплечье поблёскивали капельки воды.

— Боже, как я люблю тебя, — откинулась Катя на его плечо.

Ванька уверенно сполз с её коленей и побежал к своим игрушкам, раскиданным по комнате.

— Хм, а я люблю тебя с первой нашей встречи, — прошептал он её макушке. — Только я, дурак, не сразу это понял. Сопротивлялся. Всё пытался понять, что не так. Меня осенило только после супермаркета.

— А меня и вообще — на автостанции.

— Так и знал, что ты тормоз.

Он театрально согнулся, получив локтем в бок.

— Ты прочитал последнюю главу?

— Ага. Много думал. Много плакал, — сдвинул он руками свою ногу и подоткнул под спину Кате диванную подушку.

— Глеб, я серьёзно. Герман договорился. Тебя возьмут в Корейскую клинику на обследование. А если ты не перепроверишь за мной этот английский текст до отъезда, эти лентяи будут тянуть с переводом следующей.

— Не-е-ет, опять обследование. Ещё и в Корее, — сморщил лицо Глеб, а потом вдруг встрепенулся. — Так вот почему ты заговорила про Острогорск?

— Ну, я подумала, — потупилась Катя, — что раз уж там всё равно недалеко, полетим все вместе. Пока ты будешь в клинике, мы проведаем Шпиль. Тебе там не обязательно появляться.

— Что, по Андрею соскучилась? — прищурился он «пиратским» глазом. — Или как там его твоя бабушка зовёт? По Андрюшеньке?

— По Андрюшеньке, — передразнила его Катя и положила ему на колени листы с распечатанным текстом. — На! Я там уже сделала свои пометки. Карине вот-вот рожать, а ты всё никак с этим Андреем не успокоишься.

— Я?! — он вернул ей листы. — Да у тебя вся книга про Векслера. А ты ещё заставляешь меня это читать.

— Она про тебя, Глеб. Про те-бя, — поднялась с дивана Катя.

— Ты куда? — спросил Глеб в спину.

— Напишу Шпиль, что мы не приедем, — ответила она, а потом резко развернулась. — Но в клинику ты отправишься всё равно.

— Кать, да сколько уже можно? Ты думаешь, корейцы скажут что-то новое? Что-то другое? Немцы сказали: «Увы!». В Швейцарии развели руками. Думаешь, есть смысл в очередной безнадёжной затее? Я не поеду.