Ветер в кронах (СИ), стр. 55
— Это вряд ли, — ободряюще улыбнулась ему Катя. — Просто у меня будет два впечатления. И первое — ночное.
Они повернули на улицу, ярко освещённую красивыми фонарями, как какая-нибудь Тисовая аллея. Только с двух сторон от дороги возвышались знакомые кривоствольные дубы и незнакомые кованые заборы. За ними мелькали искусно подсвеченные изящные фасады новых домов.
Выложенный ровнейшей тротуарной плиткой съезд привёл их к воротам гаража. И только покинув машину, Катя поняла, что это — её «Кроны».
«Кроны», которые она так и не продала, но позволила Андрею делать с ними всё, что он захочет, если не боится потерять вложенные в них деньги.
Андрей не побоялся. И то, в какой волшебный замок он превратил Катин дом за такой короткий срок, заставило её удивлённо открыть рот.
— Не может быть, — трясла она головой, словно и хотела, но боялась проснуться.
— Это место, где раньше был твой огород, — пояснял Андрей, довольный произведённым эффектом. — Теперь здесь улица и подъезд к дому.
— Я боюсь даже представить себе, что там, с другой стороны.
— Там просто море, — улыбнулся Андрей. — Теперь твоё собственное море.
Прижимая к себе Ваньку, увлечённо грызущего сухарик, Катя, прихрамывая, пошла вдоль кирпичной стены. И ощущение, что она попала в сказку, не покидало её и пока Катя смотрела на подсвеченный фонтанчик, чаша которого была выложена круглыми камнями (в том, что это были те самые, собственноручно выбранные ею камни, Катя даже не сомневалась), и пока спускалась вниз по вымощенной камнями дорожке, которая переходила в голубую мерцающую лунную дорогу, словно уводя в бесконечность.
Только деревья, что вдруг зашумели за спиной, словно возмущаясь, что Катя прошла мимо, заставили её остановиться и повернуться.
«Ну, здравствуйте, кроны! — подняла она голову к шелестящим листьям. — Я обещала вам, что вернусь. Я вернулась».
И эти вековые дубы, ставшие на два года старше, и это море, что шумело с другой стороны — вот и всё, что здесь осталось от её прежнего дома.
Со стороны моря теперь фасад выглядел точно как на музейной фотографии первого домовладельца Юргена Виннера.
А комната, что когда-то была единственной, приобрела такой вид, словно отец просто на минутку отлучился. Даже стул, отодвинутый от рабочего стола со стоящим на неё тем самым стареньким ноутбуком, выглядел так, словно он только что встал и вышел.
Андрей сделал всё, как Катя хотела. Всё, для того, чтобы она была счастлива.
Изразцами выступал из стены камин.
— А шкафы? — повернулась к Андрею совсем озадаченная Катя.
— Я выкупил их у нового владельца, — ответил Андрей так равнодушно, словно мебель нечаянно попалась ему под руку на распродаже. И, забирая у неё Ваньку, продолжил: — Я хочу, чтобы ты присела. На столе теперь всё стоит именно так, как оставил твой отец.
Катя втиснулась в узкое пространство, боясь сдвинуть стул. Андрей погасил уличное освещение. И она видела только луну, выступающую в её свете раскрошенную скалу и рябящее волнами море.
В открытое окно снова ворвался шум беспокойных крон. Именно так, как, наверное, видел и слышал всё отец, сидя за этим столом.
Но сейчас в этом шёпоте ветра Катя услышала голос не отца, а того, кого уже не вернуть. И вместо радости почувствовала глубокое разочарование.
Кате больше не нужен был отцовский быт. Она хотела флисовый плед, дешёвый обеденный стол и хлипкие стулья. Всё, что хранило воспоминания о Глебе.
До жгучих слёз её душила досада и злость на саму себя за то, что она не могла выдавить из себя «Спасибо!».
— Прониклась? — спросил не заметивший ничего, кроме её покрасневших глаз, Андрей.
— Спасибо, — уткнулась она в его грудь, чтобы только не встречаться с ним глазами.
Ванька тут же запустил руки в её волосы.
Пока уговаривали его отпустить, пока с трудом забрали из цепких пальчиков новую игрушку, пока поясняли раздосадованному малышу, что так делать нельзя, Катин кризис как-то уже исчерпал себя.
И новая удобная спальня с детской кроваткой, и шикарная ванная комната, и просторная кухня, на которой с утра пораньше уже суетилась опрятная домработница. Всё это было Кате в новинку. Но никакого, даже маломальского отторжения не вызывало.
Да, что там! Даже секс, которым они с Андреем неожиданно решили заняться, едва проснувшись, и тот принёс какое-то особое изысканное удовольствие. Удовлетворение самки, которой теперь придётся заявлять своё право на самца, но имеющей при этом не просто фору, а полный набор козырей и тотальное преимущество, которое Катя никогда не ценила.
Одно дело мысленно Андрея отпустить, но когда на самом деле она почувствовала угрозу его потерять, увидела эту его неожиданную злость и поняла, что Карина всё же для него важна, он словно резко подорожал в цене. И Катя вдруг решила за него побороться.
Она сладко потянулась, оставшись одна на кровати. Ваньку пошёл кормить Андрей.
Пахло свежестью, новой мебелью и чистотой. Катя на сто процентов была уверена, что сюда Карину Андрей не приводил.
Сейчас она расставит на туалетном столике свои баночки, развесит в ванной выстиранные трусики, сложит стопочкой на полке возле унитаза прокладки. То есть, полностью разметит территорию своим запахом и хрен уступит этой стерве своего мужика.
Наверное.
С кружкой кофе и ноутбуком Катя спустилась в сад, которого здесь раньше не было. Она хотела проверить почту, возможно, ответить наиболее настойчивым читателям, которые находили её везде. Но Андрей принёс ей телефон и Ваньку.
— Звонила Шпиль, я не стал отвечать.
— Хорошо, я перезвоню ей, — удивилась его встревоженному лицу Катя, забирая ребёнка. — Что-то случилось?
— Пока ничего, но мне нужно отъехать по делам.
— Андрей, ты опять отмалчиваешься? — покачала головой Катя.
— Кать, — выдохнул он. — Это просто работа.
Но теперь ничто не казалось Кате простым.
Они с Ванькой помахали ему вслед, а потом Катя набрала номер Шпиль.
Глава 4
Шпиль неожиданно постарела. Не сильно, но Катя заметила. Чуть глубже залегли морщинки у глаз. Чуть сильнее обтянулись кожей суставы пальцев. И вся её высокая стройная фигурка словно истаяла, высохла, заострилась плечами.
Она стояла у такси, зябко кутаясь в тонкую кофту, хотя солнце припекало нещадно.
С Катей они договорились, что сразу поедут на кладбище.
Всю дорогу Катя пыталась отвлечься тем, что надевала на Ваньку кепку, которую он тут же снимал. Но на подъезде к кладбищу всё равно так разволновалась, что, когда они вышли из машины, Шпиль забрала у неё ребёнка.
Она ни слова не сказала, лишь повернулась в сторону центральной аллеи, и Катя увидела памятник, ещё не миновав шлагбаум.
Ей хватило сил дойти до его могилы.
Вырезанная в камне панорама Острогорска. А на другом куске чёрного мрамора — его портрет. В костюме, чуть склонив голову, Глеб едва заметно улыбался и смотрел прямо на Катю.
Она стиснула зубы, но губы тряслись и слёзы разъедали глаза. Лицо Глеба предательски расплылось, и Катя заплакала навзрыд. Зажимая руками трясущиеся губы, она опустилась на колени и упёрлась лбом в холодный мрамор у подножия памятника.
Грудь словно сдавило ледяными тисками, но нестерпимая боль выжигала изнутри.
Нет, она никогда не сможет его оплакать. Её душа стала выжженной пустой землёй.
Несколько раз Катя затихала, но каждое новое воспоминание вызывало очередной поток слёз, и всё начиналось сначала. Горло перехватывало от душащих рыданий, стоило ей снова поднять глаза на портрет.
Катя помнила, как справилась тогда в больнице — просто решительно отвергла мысль, что Глеб умер, и этим жила. Сейчас убедить себя в обратном, что Глеб умер, она не смогла.
От слёз мутило и подташнивало. Накатывала такая слабость, что хотелось просто лечь на этот мрамор и тоже умереть. Но другого выбора не было: умереть вместе с ним или верить, что он жив.