Ветер в кронах (СИ), стр. 50

Его горячая ладонь, сжимающая Катины пальцы. Запах его парфюма, который Катя вдыхала полной грудью и медленно-медленно выдыхала. Его машина, родная, с привычно заедающим ремнём безопасности. Его очки в тонкой чёрной оправе.

Всё это было так знакомо, любимо, уютно. Даже моросящий дождь. И запотевшие стёкла. И мелькающие дворники.

И то, что они вместе, было так правильно, так логично и так истинно. Потому что их уже объединяло нечто большее, чем скромные общие воспоминания и физическое притяжение. То, о чём Глеб ещё не знал. И Катя уже была близка к тому, чтобы ему довериться.

— Скажи, ты так болезненно отреагировал на беременность своей бывшей жены. Почему?

— Уф, — выдохнул он. — Ну и вопросики у тебя.

— Да, обычные. Давно собиралась у тебя спросить. Но вот всё как-то не получалось. Ты расстроился, что она вешала тебе лапшу на уши?

— Ты знаешь, нет, — он пожал плечом, и его пальцы, держащие Катину ладонь, дёрнулись и перехватили её покрепче. — Я вообще расстроился не из-за её живота.

— Потому, что она предпочла тебя этому плюгавому Стасику?

— Тоже нет, — засмеялся он. — Мне кажется, они стоят друг друга. Плешивый таракан и лягушка-царевна. Если ты сделаешь себе когда-нибудь такие губы: так и знай, я с тобой разведусь.

— Ты ещё даже не женился, — возмутилась Катя.

— А ты сомневаешься, что я женюсь? — Глеб глянул на неё краем глаза и поморщился, словно она сказала какую-то несусветную глупость.

— Как у тебя всё просто, Адамов, — улыбнулась Катя. — А если я откажусь?

— Не смеши меня, — усмехнулся он. — Я умею быть очень убедительным.

— Неужели изменишь своим принципам? Ты же решил с женитьбами завязать.

— Я же не знал, что встречу тебя. И знаешь, — он вдруг стал неожиданно серьёзен. — Ты права, я болезненно отреагировал на Ленкину беременность, потому что вдруг понял, что хочу своих детей. Но, — он повернулся к Кате на несколько мгновений, словно убедиться, действительно ли он хочет ей это сказать, — я стараюсь не повторять своих ошибок. Поэтому скажу сразу. Я хочу не чьих-то, я хочу только наших с тобой детей. Твоих детей. Но если у нас вдруг окажутся с этим проблемы, я смирюсь.

Он поднял её руку и прижался к ней губами. Тяжело вздохнул, словно уже смирился.

— Приму, — переложил он её руку, прижав к груди. — Потому что ты нужна мне. Даже не так. Мне нужна только ты.

Катя выпрямила его руку и, наклонившись, прильнула к плечу.

— Ты не хочешь остановиться? — вываливать такие новости на ходу не хотелось.

— А надо?

— Очень.

— Ещё минут десять потерпишь? Сейчас поднимемся на перевал, спустимся, и можно будет сделать остановку.

— Как скажешь, — прижалась Катя губами к его рукаву.

— Я опять тебя расстроил? — Глеб пытался заглянуть в её глаза, но Катя отвернулась. Словно боялась, что он увидит в них её счастье. Словно боялась, что, как всегда, он всё поймёт без слов.

— Нет-нет, наоборот, — Катя вернулась в своё сиденье, уставившись на дорогу, и Глеб больше ни о чём не спрашивал.

Слева от них ввысь уходила скала. Справа, огороженный белыми столбиками, вниз уходил крутой обрыв. Уже лишь по тому, как выглядывали из него верхушки деревьев, можно было догадаться о его крутизне.

Джип Глеба ехал по самому краю дороги, уходящей вверх стремительным серпантином. Катя как раз зевнула, чувствуя, что закладывает уши, когда навстречу выехала фура.

Только когда кабина её стала неестественно крениться, Катя поняла, что прицеп уже занесло. Что огромный, как туша белого кита, он не едет, а скользит им навстречу на боку, вспарывая асфальт, ощетинившись чёрными колёсами.

— Держись! — успел ей крикнуть Глеб, выворачивая руль.

Но Катя не двинулась с места. Вжавшись в кресло, она ждала неминуемую встречу. Дёрнулась вбок от удара.

И наступила темнота.

Конец первой части

Часть вторая

Глава 1

«Дорогому Василию, согревающему эти холодные строки своим теплом», — оставляю я надпись на форзаце «Грани». А она протягивает «Поющую сердцем».

— А эту кому? Вашему попугаю? Может, ему тоже приглянулись тиснение или корешок? — я пытаюсь шутить, но, кажется, выходит зло.

— Нет, это подруге, — грустно улыбается она. — Она просила подписать.

Она берёт свой испачканный моим росчерком томик, благодарит и уступает место другим, страждущим получить мою каракулю, обречённую на бессмертие.

Я тоскливо оглядываюсь на очередь.

И тридцать минут спустя всё же срываюсь её догнать. На что я надеюсь?

Ненавижу свои обязанности популярного писателя, что не позволили уйти, когда я хотел. Ненавижу лето — будь на улице зима, девушку могла бы задержать очередь в гардероб. Ненавижу тяжёлые двери — я распахиваю их, чтобы кинуться в погоню. Но меня встречает лишь горячий воздух улиц, пропахший плавящимся асфальтом, пылью и выхлопными газами.

Ненавижу город! Она растворилась в его душном мареве. И я не знаю, как мне жить теперь. Без неё».

Катя закрыла пахнувшую типографской краской книгу и откинулась на мягкие подушки качелей.

«И я не знаю, как мне жить. Без него».

Яркое летнее солнце слепило сквозь закрытые веки и беспощадно напоминало о том дне, когда они с Глебом встречали восход на старом маяке.

Глеб погиб.

Катя не знала, как жить без него. Но как-то жила.

Два года. Без него.

Всё врут — время не лечит. Время закидывает событиями, как дворник яму во дворе — ветками, мусором и осенними листьями. Но яма остаётся ямой. И дыра в Катиной груди, где когда-то было сердце, тоже осталась дырой. Она забывала о ней, только когда прижимала к себе сына. Ванька был так похож на отца.

— А где мама? Ваня, где мама? — Андрей поставил на землю пухлого карапуза и, счастливо улыбаясь, он делал неуверенные шаги.

— Иди сюда, мой хороший, — отложила Катя книгу в сторону, протянула руки навстречу сыну и подхватила его за мгновенье до того, как он испугался своих ещё неловких шагов и собирался упасть. Прижалась губами к тёмным волосёнкам.

— Скоро он будет бегать быстрее тебя, — Андрей сел рядом, качнув сиденье. И Ванька обрадовался, стал прыгать на Катиных коленях, желая продолжить это катание.

— Да, я хорошо уже хожу, — отмахнулась Катя. — Что ты наговариваешь! Бегать ещё не скоро, конечно, буду. Но даже хромаю уже не сильно.

— Тебе кажется, — улыбнулся Андрей. Он отталкивался одной ногой от земли, доставляя радость ребёнку, а вторую подогнул под себя и упёрся коленом Кате в бедро.

— Я тоже хочу, чтобы к алтарю ты дошла не хромая. Это обратно я уже унесу тебя хоть на руках, — улыбнулся он мягко и поднял руку, чтобы обнять Катю за плечи.

— Андрей, ну пожалуйста, — её жалобный взгляд скользнул по его щетине. — Не дави. Дай мне время.

— Кать, — посмотрел он на неё грустно. — Я ждал, пока родится Ванька. Я ждал, пока ты допишешь свою книжку. Я ждал, пока закончатся все эти операции. Я буду ждать столько, сколько будет нужно, но мне кажется, ты тянешь намеренно. Скажи, если ты передумала. Я постараюсь понять.

— Нет, нет, Андрей, — Катя сжала его ладонь. — Я не передумала. Я просто хочу поправиться.

Он тяжело вздохнул. Она отказалась от услуг массажистки, сказала, что хлопотно ездить на физиопроцедуры, даже магнитным прибором, специально купленным, пользовалась не каждый день. Андрей был прав — она беспощадно тянула время.

Два года Андрей терпел всё. Её истерики, её апатию, её депрессию. Гасил своей молчаливой поддержкой её испепеляющую боль. Мотался между Снежичем и Острогорском. И пусть больше был там, чем здесь, все эти два года ждал её решения. И после того, как Ваньке в апреле исполнился год, Катя сдалась. Она попросила дать ей время, чтобы нога зажила настолько, чтобы к алтарю она пошла, не прихрамывая. А прооперированная несколько раз лодыжка продолжала болеть уже третий месяц.