Ветер в кронах (СИ), стр. 30

— О, нет! — уверенно замотала Катя головой. — Накупалась я в этом море, и, похоже, надолго.

— Тогда ты собирайся, — он, встав из-за стола, задвинул стул на место. — А я заскочу к себе на базу за вещами и вернусь.

Он сделал шаг к двери, но потом вдруг вернулся и поцеловал её в щёку.

— Спасибо за обед!

— Ты спас мне жизнь, — развела она руками. — Это — меньшее, что я могла для тебя сделать.

Он засмеялся и уже открыв дверь, опять обернулся.

— Жаль, что мы не выкупили именно этот пляж. Я бы к чёртовой матери срезал этот пирс давным-давно.

Глава 16

Он любил горячий сладкий чай, хорошо плавал, называл её отца старым брюзгой, уважал и ценил старинные вещи, у него золотые руки — он практически идеален. И всё это Катя узнала об Андрее за каких-то полдня.

За оставшиеся полдня она узнала, что он мечтает жить в своём доме, а не в квартире, свободно говорит на английском, разбирается в машинах и любит животных. Но не потому, что его подруга детства — ветеринар, а потому, что относится к ним лучше, чем к людям. И в том, что он совершенен, Катя уверилась окончательно.

Чего Катя об Андрее не знала, так это того, как он целуется, на каком боку спит, кто была та девушка, что его бросила, а ещё: есть ли у него вообще какие-то планы на Катю.

Потому что у самой Кати планы на Андрея были самые, что ни на есть грандиозные. Например, не спугнуть его, не сломать тот хрупкий росток душевной близости и доверия, что всё же пробился сквозь идеально круглые камни того пляжа, на котором они сегодня провели весь день вдвоём. День, который стал таким интенсивным сеансом терапии, что к вечеру Катя и забыла, что чуть не умерла с утра.

Между рассветом и закатом, как между двух стенок книжной полки, уложилось всего так много, что было страшно, влезет ли ещё хоть тоненькая книжонка с историей из её жизни, ведь день ещё не закончился. Но во что бы то ни стало, а Кате надо было её впихнуть. Хоть брошюрку, хоть один листик. Вписать и втиснуть единственное слово — поцелуй. Именно сегодня. Во что бы то ни стало.

— Как мама? — спросила она, вешая на спинку стула мокрое полотенце.

Андрей, в отличие от Кати, во время их чудесной поездки плавал. У Кати чуть сердце не остановилось, когда он нырнул в море со скалы. Вместе с Гастоном Катя металась по берегу, ожидая, когда Андрей вернётся, прижимая к себе это полотенце, а щенок — пытаясь его у Кати отвоевать.

Растирая мягкой махровой тканью стройное тело слегка дрожащего на ветру Андрея, Катя и поняла, что поцелует его сегодня. Сама, если он так и не решится. Солёные капли падали с его волос. Он вытирал их с её рук ледяными ладонями, но тогда ещё было не время.

Гастон схватился зубами за полотенце и утащил со стула. Катя кинулась за ним.

— Мама — хорошо, — ответил Андрей на её вопрос, про который она уже и забыла.

Он засунул в карманы руки. Поза вышла выжидательная, особенно когда он оперся плечом о дверной косяк, словно ещё не решил, уходить ему или остаться.

— А Стефания? — Катя всё же отняла у щенка полотенце.

— Скучает по Гастону, — улыбнулся Андрей, глядя как щенок подпрыгивает, пытаясь теперь ухватить край ткани, которую Катя сворачивала. — А так, думаю, неплохо. Голос радостный. Отец её вечно балует.

Катя улыбнулась, теперь доставая из сумки влажный плед.

— У меня хоть отца и не было, но отчим тоже замечательный. Добрый, заботливый, терпеливый. И тоже втихушку от мамы то денег мне даст, то в любимый ресторан отведёт, то нытьё моё терпеливо выслушивает, советы дельные даёт. Это он, кстати, поддержал меня сюда поехать. Мама до последнего была против.

— Как, кстати, твои успехи с отцовскими записями? — Андрей наконец отлип от дверного проёма, но подходя к столу, на который Катя уже выкладывала недоеденные в поездке продукты, руки из карманов так и не достал.

— А никак. Тяжело мне читать его дневники, — вздохнула Катя. Она действительно и до конца первой тетради не дошла.

— Почему?

— Даже не знаю, как сказать, — она отодвинула стул и села. — Понимаешь, он был неисправимым бабником. В худшем смысле этого слова. Таким похотливым волокитой и редкостной сволочью.

— Понимаю. А ты надеялась, что он был рыцарем без страха и упрёка? — усмехнулся Андрей. Он чуть навис над Катей, обеими руками опираясь на столешницу.

— Пусть не рыцарем, но таким мрачным изгнанником, не принятым этим обществом. Благородным, отвергнутым, непонятым. Почему-то я представляла себе его именно таким, — Катя вынула из пакета с огурцами влажные салфетки и, чтобы чем-то занять руки, переклеивала липкий клапан. — Ведь он долго жил во Франции, просил политического убежища в Германии. И хоть славился всегда какими-то крайними взглядами и непримиримостью, мне казалось, это просто какое-то показушничество и пиар, не больше. А теперь оказывается, он и в жизни был таким. И к женщинам, которым посвящал все свои книги, относился на редкость потребительски.

— Как к персонажам.

— Точно, — подняла на него глаза Катя. — Ты знал? Он говорил с тобой об этом?

— Не то чтобы говорил, — Андрей отодвинул стул, помедлил, словно раздумывая, не совершает ли он какую-то фатальную ошибку, но всё же сел. — Но однажды разговор об этом зашёл.

— Чай? — с надеждой спросила Катя. И Андрей кивнул.

— Я, когда узнал, что он писатель, конечно, решил прочитать что-нибудь из его книг. И выбрал «Червивую плоть».

Катя наливала в чайник воду и, услышав название самой грязной, самой скандальной книги отца, невольно качнула головой.

— Просто она оказалась самой короткой, — оправдался Андрей. — Но и название, конечно, цепляющее, мне стало интересно.

— Дочитал? — щёлкнула Катя включателем. Загудевший агрегат заглушил слова Андрея, но Катя услышала его «Да». — И как тебе?

— Нормально. Для того времени, в котором она была написана, наверное, остро. История про проститутку, больную СПИДом, которая решила стать орудием правосудия и убивать «плохих парней», — Андрей пальцами показал кавычки. — Утопично.

— А в итоге заразила того, кого любила всю жизнь. Трагично, — ответила Катя. Она так и осталась у кухонного стола, только развернулась к Андрею, скрестив на груди руки. — Но я бы сказала, что это — история любви. А что сказал тебе автор?

— Что люди ошибочно думают, что всё, о чём он писал, он пережил сам. Что его герои реальны. А ещё, что в них есть глубина, идея, смысл. На самом деле эту книгу он написал на «подрочить». И спросил меня, сколько раз я передёрнул, пока дочитал.

— Мда… — не нашлась с ответом Катя, глядя на невозмутимое лицо парня. — Интересно, и почему я ему верю?

— А вот я не поверил, — улыбнулся Андрей. — И почему-то мне кажется, что в своих дневниках он писал такую же дичь. Потому что знал, что, возможно, кто-то будет их читать. Поэтому мой тебе совет: не верь тому, что он там пишет. Не порть своё отношение к нему. Потому что на самом деле это неважно. Потому что был человек Эдуард Полонский, а был писатель. И это не одно и то же, потому что писатель — это должность, профессия, работа. Как и любая другая.

— И всё же мы все вкладываем душу в свою работу.

— Я не вкладываю. Мне платят за неё деньги.

— Хотелось бы тебе поверить, — налила Катя в его кружку кипяток и вернула чайник на место. — Но так не бывает. И где-то там, среди его жёстких, омерзительных, гнусных строк, я всё же надеюсь найти доброе, вечное и нетленное.

— Уверен, что ты найдёшь, — улыбнулся Андрей. — Ведь всё зависит от того, кто ищет. Но что на самом деле ты хочешь знать?

— На самом деле — ответ всего на один вопрос. Почему никогда он не интересовался своей единственной дочерью? Каким бы он ни был мужем, писателем, другом, любовником, всё это разные ипостаси. Ничто не мешало ему быть моим отцом. Но он этого не сделал. Почему?

— Надеюсь, что когда ты найдёшь ответ, он тебя не разочарует. Хотя на самом деле мне кажется, он у тебя уже есть, — он отставил кружку, сделав не больше пары глотков. — Он оставил тебе этот дом. И этим всё сказал.