Ветер в кронах (СИ), стр. 27

«А вдруг? — Катя посмотрела на его руку, обнимавшую её поверх простыни. На длинные пальцы. На вены, выпирающие под кожей, на тёмные волоски, покрывающие её до локтя. — Могла бы я всю жизнь смотреть на эти руки? Засыпать под его спокойное дыхание? Просыпаться на его плече?»

И к своему ужасу, или стыду, или мучительному смятению, Катя поняла, что смогла бы. И даже не пришлось бы себя уговаривать или заставлять. Кате было с Глебом так хорошо. Но в этом не было ни единой её заслуги.

Катя развернулась и, прильнув к нему животом, заглянула в тёмные глаза. В них отражалось мелькающее на экране огромного телевизора изображение. А на лице у Глеба застыла такая озабоченность, словно он и сам не знал, что со всем этим делать. Какие-то жестокие думы заставили его густые брови соединиться на переносице. Правда, о чём бы он ни думал, это не помешало ему прижать девушку к своему горячему бедру, ни секунды не сомневаясь. Прижать и подтянуть повыше.

— Какого цвета у тебя глаза?

— Ты мне скажи, — улыбнулся он. И это невинное движение, в котором растянулись его губы, слегка обнажив белую полоску зубов, вызвало в Кате нестерпимое желание его целовать. Сейчас. Всегда. Снова и снова.

— Цвета моего безумия, — сама подтянулась она, не сводя глаз с его аккуратных, небольших, идеальных, чувственных красивых губ.

«Ну, почему нет какого-нибудь теста, датчика, прибора, чтобы определять, твоя это половинка или нет? — лезла в голову всякая ерунда, когда Глеб ответил на Катину инициативу поцелуем, от которого у неё кружилась голова. — Как понять, что биохимия крови идеально совпадает? Что биения пульса ритмичны, как взмахи двух вёсел? Что в каждом моём вдохе его выдох. Что в каждом его вдохе вся моя жизнь. Как?»

Уже не только Катина голова, уже вся комната кружилась в безумном танце. И от пламени свечей перед глазами плыли огненные ленты, змеясь, двоясь, рисуя замысловатые узоры. Но это не свечи, это Катя плавилась в руках Глеба податливым воском. Таяла горячей янтарной каплей на гладких простынях. Прогибалась под тяжестью его тела, блестящего от мелких бисеринок пота. Она собирала их, как росу, и в исступлении кусала солёные губы.

И чёрта с два это была благодарность за волшебный вечер. Или проверка на совместимость. Или ещё какая-нибудь чушь, что могла бы прийти в голову, если бы Катя и дальше могла думать в руках Глеба. Нет, это был эгоистичный, бесстыжий, вероломный, коварный, подлый умысел получить бессовестное наслаждение, которое дарила физическая близость с ним.

И её затея удалась.

Уставшая и счастливая Катя забылась сказочно красивым сном. И проснулась, когда за неплотно задёрнутыми шторами едва серело утро.

Она пощадила тихий и безмятежный сон Глеба и, прощаясь, не стала его целовать.

«Какой он всё же красивый», — обернувшись у двери, Катя в последний раз полюбовалась изгибами его сильного тела.

Мягкие ковры позволили бесшумно ступать, собирая бельё. Дрожа в утреннем тумане от холода, Катя натянула платье, брошенное у бассейна. Повесила через голову на плечо сумочку. Туфли так и остались лежать на влажных камнях берега. Надеть их Катя решилась, только выйдя за ворота. Каблуки гордо застучали по асфальтированному подъезду к высоченному забору, который остался за спиной.

Согласно проложенному Катей в гугл-картах маршруту, до дома идти действительно двенадцать километров. Гугл оптимистично рисовал цифру в один час и двадцать минут в пути. Но будь на Кате кроссовки, а не восьмисантиметровые каблуки, она и то не уложилась бы. На каблуках же она прошла чуть меньше километра за двадцать минут, а потом скинула их и пошла босиком.

По росистой траве, что росла на обочине укатанной дороги, шагалось веселее. Роса холодила ноги, трава щекотала лодыжки, острые камешки, что порой попадались под ноги, кололись, но в целом оказалось терпимо. Катя даже согрелась от быстрого шага. И дорога, не специально проложенная, а просто укатанная машинами по полю, хоть и не была обозначена в огромной паутине дорог мира, но вела Катю точно по направлению к дому. И точно по направлению из одного мира, с которым она решила покончить, в другой, который манил совсем другими цветами и красками и казался реальнее.

Машина Глеба нагнала её где-то на середине пути. Мягко прошуршав шинами, джип остановился чуть впереди. С голым торсом, в одних шортах и тапках на босу ногу, Глеб выпрыгнул Кате наперерез.

— Я тебя чем-то обидел? — он встал в нескольких шагах от девушки, и тревожно всматривался в её лицо.

— Нет, я, — Катя опустила голову, перехватывая туфли из одной руки в другую. — Я просто не стала тебя будить.

— Это не ответ.

— Глеб, — она подняла на него глаза. — Всё было чудесно. Спасибо за вкусный ужин, за великолепный вечер, за всё — спасибо. Но нам больше не нужно встречаться.

— Почему? — его слова словно разрубали воздух, клубящийся вокруг них утренним туманом.

— Потому, что всё это хорошо, волшебно, великолепно, но… ненадолго. А я, — она снова перехватила туфли. — Я боюсь, что если не остановлюсь сейчас, то потом забыть тебя не смогу.

Он молчал. Так и стоял каменным изваянием, слушая, что она ему скажет.

— Я совершенно беспомощна перед твоим обаянием, перед твоим напором, перед твоей харизмой. Ты попользуешься и бросишь, а я, — на мокрые ступни налипли травинки, но Катя не стала наклоняться, чтобы их смахнуть, только посмотрела вниз и вновь подняла глаза, — боюсь, я слишком сильно к тебе привяжусь. Мне потом с этим не справиться.

— Попользуюсь? — усмехнулся он. — Значит, это так пользуются?

— Не цепляйся к словам, — Катя посмотрела на него умоляюще. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Всё это так замечательно именно потому, что ненадолго. Я уеду, ты останешься. И мы оба прекрасно это осознаём, что всё это временно. Всё это одноразово и случайно, поэтому так феерично. Прости, но на этом всё.

— Ну, всё так всё, — вздохнул Глеб и развернулся к машине. — Садись, подвезу до дома.

— Я дойду, — ещё пыталась отказаться Катя.

— Даже не сомневаюсь, что дойдёшь, — открыл он заднюю дверь. — Только ты босиком, а тут змеи.

— Змеи? — испуганно отступила Катя с травы на колею, всматриваясь в траву.

— Да, щитомордники, например, нападают без предупреждения. Ну, давай, давай! — он выразительно посмотрел на часы, светящиеся на приборной панели, словно девушка его задерживает.

«А, ну, конечно, — вспомнила Катя. — Ничто не может заставить его отложить утреннюю тренировку».

И за все те пять минут, а может, даже меньше, что они ехали, больше не сказали друг другу ни слова.

— Спасибо! — выпрыгнула Катя перед калиткой.

— Не за что, — у Глеба было совершенно непроницаемое лицо.

Он не попрощался и не задержался дольше ни на секунду. Машина развернулась в узком пространстве улицы в три точных движения.

И всё, что Кате осталось на память — красные огни стоп-сигналов и три семёрки номера. Ещё там чернело три буквы. «Г», что, видимо, означало «Глеб». И после цифр — «АД», что можно расшифровать, как Адамов. Глеб Адамов. Но, если прочитать слитно, то выходило «ГАД».

«Гад, он и есть гад», — открыла Катя дверь, едва сдерживая слёзы.

Её встретил радостно повизгивающий Гастон и запах роз, ни одна из которых в огромном букете до сих пор не завяла.

Катя подняла на руки вертлявого щенка, и слёзы, горькие и едкие, всё же потекли из глаз. Она зарылась носом в мягкую шёрстку, прижимая к себе собаку. Но даже это, самое преданное в мире существо, пока не могло заглушить её отчаяние.

Катя заранее знала, чем всё это закончится, но всё равно было невыносимо больно. Сквозь пелену слёз букет выглядел бордовым пятном.

— К чёрту всё! — одним размашистым движением девушка скинула его со стола.

Невинные цветы отлетели к дивану. Ваза громко стукнулась об стол, из неё потоком полилась вода, растекаясь по полу грязной лужей.

Кап! Кап! Кап! — падали последние капли на жёсткую поверхность. Гастон рвался обследовать этот неожиданный водопад. Но Катя нацепила на щенка поводок, так и держа одной рукой. Второй она подняла тяжёлый букет.