Катастрофа для байкера (СИ), стр. 30

Бугай устремил взгляд на седого мужчину, и тот сообщил:

— Поясни девушке, как надо вести себя. Похоже, на улице её этому не обучали, — и, как будто разговор на этом был закончен, поднялся и пошёл к выходу, унося с собой папку.

Это что, конец аудиенции? А сказать, зачем меня сюда притащили?

Я не успела озвучить мысль. Бугай со шрамом встал передо мной. Одна рука его легла мне на шею сзади, стиснула крепко, как котёнка, схваченного за шкирку. Другая рука сложилась в кулачище и сунулась мне в лицо.

— Не хамить, не грубить, не материться, — раздался над головой монотонный голос. — Одно слово Геннадия Павловича, и я из тебя душу вышибу. Поняла?

Для доходчивости он разок тряхнул меня, да так, что зубы чуть не стукнулись друг о друга. Не дожидаясь ответа, приподнял и потащил обратно в коридор. Я кричала, пиналась, пыталась царапаться, но он был словно каменный. Дотащил до какой-то подвальной каморки и впихнул внутрь. Дверь сразу захлопнулась.

От мощного толчка я по инерции пробежала несколько шагов, потом стала оглядываться. Помещение небольшое, метра три на четыре. Топчан стоит какой-то, телевизор выключенный. Свет горит, и то хорошо. Камера, что ли, импровизированная?

Вот подонки, что им вообще от меня нужно?!

Тот мужик седой назвал меня по имени. Прицельно искали, значит. На органы или торговлю живым товаром не похоже, тогда бы первую попавшуюся на улице схватили.

Но зачем я им? Вряд ли тот мужик… Геннадий Павлович… хочет нанять меня горничной, это был бы очень оригинальный способ приглашать на работу.

Я села на топчан. Жёсткий и попахивающий чужими запахами. То ли пот, то ли просто запах немытого тела. Поморщилась, но постаралась не обращать внимания. Привыкну.

Адреналин схлынул, и мне стало страшно. Никто ведь не найдёт, никто даже искать не станет. Марк, может, и забеспокоится, но я его телефон в чёрный список внесла, не дозвонится. Да и телефон у меня отобрали.

Марк…

В груди привычно засаднило. Встало перед глазами его лицо, вспомнился голос, запах… Разозлившись, я встала, заходила по комнате. Увидела пульт от телевизора, включила. Телевизор я не смотрела с детства, но тут занятий других не предвиделось.

Отвлечься, правда, не сильно вышло. Марк всё равно, сволочь, вспоминался. Лез в душу, то глаза перед внутренним взором вставали, то вчерашние поцелуи — там, в коридоре. То его нежность треклятая. Ненавижу. Чужой жених, чёртов бабник, трахает всё, что движется.

Как ни пыталась настроить себя против него, чувства и воспоминания — да чего там, даже собственное тело, хранившее ещё тепло его рук — всё было против меня. Он так сильно запал мне в душу, въелся в меня — не отмыть, не отскоблить. Если бы кто-то дал мне сейчас машину времени, не уверена, что я не отмотала бы назад и не сделала бы так, чтобы не видеть ту папку с данными его невесты и не слышать их разговора. Тогда мы по-прежнему были бы вместе… и, может, я не оказалась бы тут.

Весь тот день я только и делала, что валялась на жёстком топчане, бездумно пялясь в телевизор. Хорошо ещё, что мне дали поесть и пускали в туалет по требованию. На вопросы охрана не отвечала, и сам факт наличия в доме явно удерживаемой насильно девушки никого не смущал.

На следующий день, где-то ближе к обеду, меня притащили снова в переговорную.

Я чувствовала себя жутко грязной. Волосы немытые, сама немытая, провела всю ночь на том чёртовом топчане, пропахшим чужом потом. Но старалась держаться с достоинством, не подавать виду.

Минут через пятнадцать ожидания пришёл снова тот седой. Наученная опытом, я молчала, глаза опустила, старалась не нарываться. Уже сама не знала, что от него ожидать и как оценивать. Может, он авторитет, вор в законе или другой какой бандюган? Простые смертные не похищают девушек на улице и не держат их взаперти.

Мужик окинул меня брезгливым взглядом, сел напротив, поддёрнул брюки на коленях. Я сидела смирно, сложив ладошки, как приличная девочка.

И тут он тяжело произнёс:

— Я знаю, что ты спишь с моим сыном.

Ошарашенная, я вскинула на него глаза. Это было как молния с ясного неба. Фак! Вот почему он показался мне таким знакомым. Не сам по себе, а есть отдалённое сходство с Марком.

Я напряглась, но по-прежнему молчала. Ну да, сплю. Вернее, переспала один… два раза. Но сейчас, пожалуй, не время вываливать всю подноготную. К тому же не похоже, будто он собирался бы нас благословить.

Чёрт, да что это вообще творится, какого хрена отцу Марка похищать меня среди бела дня?!

— Не знаю, что он наобещал тебе, — начал мужик безразличным тоном, — но у него есть обязательства, и он женится только на девушке нашего круга. Такой, как ты, ловить здесь нечего.

Внутри у меня похолодело. Смёрзлось в противный ледяной ком, в ушах загудело, комната показалась далёкой, а я сама и мужчина напротив — маленькими застывшими фигурками в ней. Я стиснула челюсти и сжала руки в кулаки — и покрепче, чтобы ногти вонзились в кожу. Мне всё равно, что он сейчас скажет. Меня это не касается. Я сама Марка бросила.

Седой продолжал:

— Они давно и плотно встречаются, уже года два как этой помолвке. Думаю, Марк не говорил тебе об этом, верно? Догадываешься, почему? Потому что ты не часть его жизни. Ты всего лишь молодое тело, которое он трахает. Я его понимаю, в его возрасте трудно устоять перед соблазном. Но если его невеста узнает о тебе, она будет огорчена. Нам не нужны эти проблемы.

Я уставилась на него в упор.

Чего он хочет добиться? Специально подбирает слова, чтобы ранили сильнее. Я понимала это, но они всё равно попадали в цель. «Всего лишь тело». «Трудно устоять». «Ты не часть его жизни».

Так и хотелось сказать, что я и без него это знаю, но я молчала и только сверлила его злым неотступным взглядом.

Отец Марка недовольно шевельнул бровями. Продолжил:

— Я не буду предлагать тебе отступные или просить о чём-то. Ты просто исчезнешь и никогда не покажешься рядом. А если покажешься — пеняй на себя. У меня большие возможности, если ты ещё не поняла, и я могу доставить тебе и твоей семье много неприятностей. Причём полностью в рамках закона. Поняла?

Теперь открыла рот я:

— Это вы чего-то не понимаете. Мне ваш сын и даром не нужен. Это пусть он рядом со мной не показывается, так и передайте.

Пальцы вцепились в колени до боли. Но мне нравилась эта боль. Она была мне необходима, чтобы удержаться, чтобы пройти по этой грани, не взвыть от боли внутри, которая была куда сильнее.

А папаша-то удивился. Даже, можно сказать, охренел от изумления. Глаза выпучил, брови густые вздёрнулись, смотрит, как будто я внезапно оперную арию запела. Не ожидал, да?

Но меня уже несло, останавливаться я не намеревалась:

— Можете меня держать взаперти, избить или даже убить, но пресмыкаться перед вами я не буду. А от вашего сыночка я вообще-то сама ушла. И встречаться я с ним не собираюсь, можете быть спокойны.

Он выслушал мою тираду молча, не перебивая. Мимолётное удивление снова спряталось за шторами непроницаемости, но мне казалось, внутренне он оценил меня заново, взвесил и положил на другую полочку в сознании. Не «досадная помеха в планах, которую легко устранить щелчком пальца», а что-то другое. Но лучше это или хуже, я понять не могла.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Не забудь об этом, если он сам к тебе приблизится. Скажу прямо: твоё существование нарушает мои планы. Поскольку планы я менять не люблю, думаю, ты понимаешь, что это означает.

Я понимала. Звучит как угроза. Да чего там звучит — угроза и есть. По коже прошёл невольный холодок. Это ж насколько для него важен этот брак? Так сильно радеет о счастливом будущем сына?

— Скажу честно. Я не против любви и всякой романтики, которую любят вбивать в головы юные балбесы, но дело превыше всего. Марк об этом забывает, — он посмотрел на меня, шевельнул бровями, будто призывая согласиться. — Через год-другой можете снова сойтись. Но если ты мне расстроишь свадьбу, я этого с рук не спущу.