Времена года (СИ), стр. 67
На улице было темно, холодно и промозгло.
В этот вечер в Большом театре премьера. Илья шел слушать, как играет на скрипке его жена.
Спустя три часа все осталось позади: премьера, волнение, овации зала. И теперь она наконец-то осталась наедине с собой.
Ни по статусу, ни по совести Майе не полагалась в театре отдельная комната — даже такая крошечная. Но она у второй скрипки была. Потому, что так решил Илья. О Майе и так ходило немало слухов — о том, по каким причинам выпускницу консерватории взяли сразу в Большой, о ее особом положении, о скоропалительном назначении во вторые скрипки. Отдельная комната — лишь часть этого конгломерата сплетен.
Она торопилась переодеться. Скоро должен прийти Июль. Он всегда проходил за кулисы, и из театра они уходили вдвоем. И это тоже было предметом обсуждения. Но она давно научилась закрывать уши и держать высоко голову. Стыдиться Майе совершенно точно нечего.
Стук в дверь раздался ровно в тот момент, когда она уже успела надеть блузку, а вот брюки — нет. Так и замерла на одной ноге.
— Минуточку!
Это Июль? Тогда к черту одежду, что он ее — без брюк не видел, что ли? А если кто-то из коллег? С некоторыми оркестрантами у Майи сложились вполне дружественные отношения. Например, с первой скрипкой, с первым гобоем. И еще кое с кем.
Нет, надо спросить. Так и пошла к двери — с брюками в руках, ступая ногами лишь в тонких колготах по полу.
— Кто?
— Бонд. Джеймс Бонд.
Штаны отправились на пол, Майя приоткрыла дверь и втянула спецагента внутрь.
Неделя ужинов в одиночку.
Неделя пустой подушки справа.
Неделя кофе без компании по утрам.
Неделя одной с удивительными новостями.
Бесконечная неделя.
Она чувствовала, как ноги касается что-то мягкое и нежное. Цветы, наверняка, цветы. Но сейчас она желала одного — целовать.
И только после того, как губами сказали безмолвно — только после этого словами:
— Здравствуй, Май.
— Здравствуй, Июль.
— Ты замечательно сегодня играла.
А она не могла перестать обнимать его. И никак не могла надышаться запахом. Так пахнет солнце в зените. Так пахнет Июль.
— Твой музыкальный слух стал просто фантастическим, — она говорила ему в рубашку. — Ты слышишь вторую скрипку в целом оркестре.
— У тебя же особенная скрипка, разве ты забыла? — самое красивое, когда у него улыбаются глаза. И невозможно не улыбнуться им в ответ.
— Конечно, особенная. Мне ее подарил любимый мужчина.
Они смотрели в глаза друг другу. Не могли насмотреться. И, кажется, сейчас снова начнут целоваться.
Нет, надо все-таки надеть брюки.
Но сначала — принять букет.
— С премьерой, Май.
Она все никак не могла запомнить, как эти цветы называются. То ли розы, то ли пионы. Называла их коротко: «Мои». И Илья знал прекрасно, что это ее цветы. Ее любимые цветы.
Уткнулась носом в бело-розовое богатство лепестков. Вдохнула. Вздохнула.
— Очень красивые! Спасибо.
А потом все-таки взяла себя в руки. Букет на стол, нагнуться за брюками.
— Дай мне пять минут, я оденусь. И расскажи, как ты долетел.
В машине они ехали молча. Но это не потому, что не о чем было поговорить. Просто бывает такая тишина, которая является продолжением разговора. А слова — они могут только помешать. Май сидела рядом в легкой коротенькой шубке и держала в руках букет. Илья видел ее чуть склоненный над цветами профиль и красиво затянутый узел волос.
Он помнил самое первое выступление Майи в Большом — «Пиковую даму», и как дома она долго колдовала над прической, закрепляя этот самый узел, и как сильно сжимала его руку позже, когда они направлялись от машины к театру. Но все прошло замечательно. Как потом радостно рассказывала Майя — она не сделала ни одной ошибки, и вообще, лишь только дирижер взмахнул палочкой — волнение куда-то ушло.
Они были неделимы — Май и музыка. А несколько месяцев назад она стала второй скрипкой — почти через три года службы в оркестре. Это был ее головокружительный успех как музыканта. К которому Илья не имел никакого отношения. Он не вмешивался в скрипичные дела жены. Ему было важно лишь то, что Майя играет, очень любит свое дело, живет им. Илья видел, как много она занимается, совершенствуется. Он гордился своей женой и знал, что с первым успехом пришло и первое настоящее осознание его цены. Май нечасто касалась в разговорах тем сплетен и закулисных игр, просто он умел читать ее лицо. Он все понял сам. И в один из вечеров сказал, приподняв пальцем ее подбородок:
— Это будет всегда. Чем выше и дальше ты будешь забираться, тем больше завистников и недоброжелателей окажется вокруг, а еще больше домыслов. Но ведь это не значит, что ты остановишься, правда?
— Я буду играть.
— Вот и славно, — он легко поцеловал ее в лоб.
Маленькая Май из девочки превратилась в прекрасную цветущую молодую женщину, и Илья наблюдал за этим чудесным перевоплощением, снова открывая в себе созерцателя. И желал созерцать Майю дальше. Уже в новой ипостаси. Он так долго ждал…
Ждал, когда она закончит консерваторию.
Ждал, когда адаптируется в театре.
Ждал, когда начнет свой путь музыканта.
Потому что, если она не состоится как скрипачка — это обязательно даст отпечаток на их будущую совместную жизнь. Нереализованность Майи потом больно ударит по ним обоим.
Он это прекрасно понимал.
И ждал.
Ждал, когда она повзрослеет…
И вот теперь был готов к важному разговору.
— Устала? — спросил негромко, остановившись у светофора.
— Немного. Я всегда нервничаю на премьере, ты же знаешь, — ответила Май и уткнулась носом в пионовые розы.
Такие же цветы украшали и ее букет невесты в совершенно несвадебном месяце феврале. Правда, им двоим не было до этого никакого дела. Все осталось в воспоминаниях: красивая церемония, загородный клуб, гости, торт. И, конечно, невеста кидала букет. Поймал его почему-то Сева. Был танец — вальс, в котором Илья уверенно вел свою теперь уже жену. Только для них по-настоящему все началось позже, когда за спинами закрылась дверь номера, и Майя тут же схватила его руку и стала рассматривать кольцо, точь-в-точь такое же, как на ее пальце, только размером больше. Тонкая немного выпуклая полоска золота. Ничего особенного.
Но она так внимательно разглядывала, словно не верила.
Это правда? Это действительно правда?
А потом подняла глаза и прошептала:
— Тебе идет обручальное кольцо, — и кратко коснулась желтого ободка губами.
На белом подвенечном платье было сорок три крошечных обтянутых атласом пуговицы. И когда Майя повернулась к Илье спиной, чтобы он их расстегнул, на ее лице играла озорная улыбка. Май предвкушала очередной аттракцион. Но в итоге сама почти умоляла его закончить с платьем быстрее, потому что Илья вызов принял и расстегивал пуговицы неторопливо, прерываясь на поцелуи шеи, там, где виден позвонок, аккуратного маленького уха с крохотной бриллиантовой каплей — его свадебного подарка, уже обнаженных плеч, потом лопаток… потом он предложил вынуть из прически шпильки и цветы, но Май повернулась и не дала договорить, начав целовать сама, прижимаясь так, как это делала только она… она одна.
Всю ночь шел снег. И наутро они увидели за стеклом совершенно белые кружевные деревья.
— Настоящая зимняя сказка, — прошептала Майя, не сводя глаз с окна.
Они провели за городом три дня вдвоем — гуляли, смотрели кино, заказывали ужин в номер, занимались любовью. Три дня абсолютного тихого светлого счастья.
А медовый месяц был позже — в апреле. Они улетели на неделю в Италию. Михаил Львович очень переживал, пытался образумить, рассказывал о предстоящем выпуске, дипломе, о важности репетиций именно в эту пору, только… апрель — самое красивое время в Италии, когда уже тепло, но еще нет жары. Когда все вокруг цветет, когда воздух свеж, а туристов еще нет.