Времена года (СИ), стр. 27
Жест пальцем в сторону двери вышел почти королевским — жаль, Майя не смогла сама этого оценить. Слезы были уже где-то совсем рядом.
Никто не любит женских слез и истерик. Июль — не исключение. Дверь за ним закрылась мягко, без драматического грохота. Когда Майя поворачивала защелку замка, слезы уже текли по лицу. И раздавшийся из-за двери вопрос: «Май, что происходит, ты мне можешь объяснить?» она, разумеется, оставила без ответа. У нее были дела поважнее.
Она успела натянуть обратно юбку. Снять и швырнуть в угол ненавистные и больно врезавшиеся стринги. Включить воду еще и над ванной. И заплакать, не сдерживаясь и навзрыд.
Сколько Майя так провела времени — неизвестно. Ей-то точно — неизвестно. Шумела вода в две струи. В два ручья текли слезы, и все никак не получалось успокоиться. Из-за двери через какое-то время послышалось вопросительное: «Май?». Потом — требовательное: «Май, открой!». Потом стук. Потом попытки открыть дверь. Потом дверь уже просто стала ходить ходуном.
Ей было на все плевать. Ей бы слезами не захлебнуться.
Дверь распахнулась резко. Через секунду Майю уже поднимали с бортика ванной. Как раз в тот момент, когда слезы кончились, и пришло тотальное опустошение. И она дала себя умыть холодной водой, и послушно стояла, пока обнимали и прижимали. На белоснежной рубашке остались черные и красные пятна — остатки косметики. Все равно. Все зря.
— Май, что случилось? Скажи? — ладонь прошлась по волосам, другая рука крепко держала за спину. — Что не так?
На нее очень своевременно напала икота. Ноги вдруг стали зябнуть. А голова — кружиться. И нет уже сил ни думать, ни притворяться.
— Все не так! Тебе все не так…
— Я ничего не понимаю, объясни мне, — он попытался отодвинуться, чтобы заглянуть в лицо.
Нет! Даже представлять не хотелось, как она сейчас выглядит. После всего, что вытворила сегодня. Поэтому Майя упорно вжималась лицом в еще две минуты назад безупречно белую рубашку.
— Тебе не нравится, когда я взрослая. Когда я похожа на женщину. Такая я тебе не нравлюсь! Кто я для тебя? Скажи!
На последнем вопросе вдруг поняла, что все еще — не все равно. Не напрасно. И не зря. Ей нужен ответ. Сейчас. Сию минуту. Немедленно.
— Ты похожа на женщину, очень похожа. Ты очаровательная молодая женщина… — он говорил медленно, словно старательно подбирая слова, — и для этого совсем не обязательно… не нужно всего этого.
Его слова что-то снова перемкнули. Майя провела щекой по гладкой ткани рубашки, вытирая остатки влаги.
— Женщина?
— Конечно, — губами прямо в макушку. — А разве нет?
Нет. Не то! Не так!
— Докажи!
Теперь она дала поднять себе лицо. Смотри. Решай. Нужна ли такая? Докажи. Докажи!
Он смотрел долго. А потом спросил — с какой-то совершенно несвойственной ему неуверенностью. Одно слово.
— Май?
— ДОКАЖИ!!! — в закрытом помещении ванной ее крик прозвучал оглушительно. — Докажи, кто я для тебя!
Илья не понимал, что случилось. Не понимал, что сделал не так. Но ей было больно. И причина этой боли очевидна — он сам.
Он чувствовал себя совершенно беспомощным и не знал, как объяснить ей, что помада не по возрасту и сегодняшняя роль — не ее. И знал еще, что объяснять нельзя, потому что сделает только хуже.
У Май были глаза, в которых плескалось несчастье. Даже тогда, в ноябре, когда он впервые привел ее к себе и сделал то, что не должен — таких глаз не было. А сейчас… взгляд нелюбимой отвергнутой женщины. У его девочки. У его Май.
Внутри все оборвалось.
А она уже кричала:
— Докажи, кто я для тебя!
Кричала с отчаянием. Словно била в закрытую дверь. И он подхватил ее на руки. И вынес из ванной.
— Докажи, докажи, докажи, — шептала Май всю дорогу до спальни, уткнувшись ему в грудь.
И потом, когда он положил ее на кровать, и потом, когда освобождал от одежды, и потом, когда целовал — она, как заговоренная, шептала ему в губы: «Кто я для тебя?».
Целый мир. Наполненный красками, звуками, теплом и смехом. Мир, который он берег. От всех. Потому что знал, как могут исчезать миры. И он не мог позволить себе потерять этот.
Докажи.
И губы скользят по шее, вниз, к груди. Задерживаются на сосках. И дальше. К животу.
Докажи.
Ты хочешь стать совсем взрослой, девочка? Я согласен.
И ниже. Еще ниже.
Она уже не просила. Вцепилась пальцами в простынь и издала звук. Вздох. Который рождался где-то внутри нее, в самом низу живота, прямо под его губами. Вздох, переходящий в стон. Глубокий. Женский.
Такой он услышал впервые. От нее — впервые.
А дальше — все. Кто-то сорвал стоп-кран. И стало нельзя остановиться. Только ее тело под его руками, только ее голос, только она. Илья чувствовал ее, чувствовал всю, как гончар чувствует пальцами глину, раскручивая круг и создавая удивительные сосуды. Так и он. Ощущал ее. Полностью. Отзывавшуюся на каждое прикосновение. Когда она стала такой? Когда превратилась из застенчивой девочки в женщину? Когда он успел сделать ее такой? Вылепить. Илья не знал. Но слушал, слышал и шел за ней. И вдруг — на самом своем пике Май выдохнула:
— Еще…
Что было потом, он не помнил. Только пульс грохотом в висках и дальше-дальше-дальше. Дальше! За ней. За Май. Пока не узнал свой собственный голос, соединенный с ее… Вспышка.
Илья возвращался медленно. Отрезвляла тишина. Он больше ничего не слышал. Потихоньку пришло осознание. Что он лежит на Май, придавив ее своим телом. Что он не просто на ней — он в ней. И, возможно, только что сделал ребенка. И еще, с учетом того, что полностью утратил контроль, наверняка причинил боль.
Илья осторожно приподнялся, освободив Май от себя и внимательно стал смотреть на ее лицо с закрытыми глазами.
Он не знал, как это все получилось. Он должен быть аккуратнее, нежнее. Должен. Разве можно так с девочкой? Че-е-ерт!
— Май, я не сделал тебе больно?
— Сделал.
Там, в груди, вдруг не стало воздуха. И голос подвел.
— Посмотри на меня, — сказал глухо.
Она открыла глаза — встретила его взгляд. И он увидел, что взгляд этот еще затуманенный, Майя не пришла в себя. Только оплела ногами крепче, словно Илья куда-то собрался уйти. Куда ему идти? Он искал на лице Май отпечаток боли, а она продолжила:
— Когда любишь, всегда немного больно.
И воздуха не стало снова. И он молчал. Смотрел на нее и молчал, а потом все же выговорил:
— Повтори.
— Что именно тебе повторить? — Май обняла его лицо руками.
Они так и смотрели друг на друга, не расцепляясь. Смотрели и молчали. Он не мог заставить себя ее отпустить, а она держалась руками и ногами, словно приклеенная, пока, наконец, Илья все же не перевернулся на спину, и Май не оказалась на нем. Он гладил ее волосы и целовал в макушку, и через некоторое время Майя заснула. Как ребенок. Тихо и сладко.
Илья лежал, чувствуя на себе ее тяжесть, обнимал и вспоминал весь вечер. С самого начала. С самого своего прихода домой. И в какой-то момент стало казаться, что он понимает причину произошедшего. Ее попытку сказать важное. Вот так. Неумело. Болезненно. Безоглядно.
Маленькая Май, какая же ты отчаянная.
Он поможет. Обязательно.
Она проснулась. И словно бы нет. Волшебная дрема… истома… что-то теплое и восхитительное не отпускало. И спустя несколько секунд с закрытыми глазами Майя вспомнила — что.
Весь вчерашний вечер стремительно развернулся перед глазами. Нелепая попытка соблазнения. Истерика. Вела себя — дура дурой. Но, вопреки всему, получила награду.
Майя резко распахнула глаза. Постель пуста. Рядом нет того, кто вчера был так близко. Так близко, как никогда.
Не жалел. Не щадил. Не учил. Не показывал. А на равных. Бешеным стуком сердца, дрожащими пальцами, хриплым дыханием. Интимными, взрослыми и бесстыдными ласками — уже не спрашивая ее разрешения, а беря свое. Отдавая свое.