История Рима от основания Города, стр. 58

1. Затем следовали консулы Марк Генуций и Гай Курций. То был год [445 г.] тревожный как внутри, так и вне государства. В самом начале его народный трибун Гай Канулей обнародовал законопроект о разрешении законных браков между патрициями и плебеями, который, по мнению патрициев, должен был повлечь за собою осквернение крови их и смешение родовых прав. Вместе с этим трибуны возбудили вопрос, сначала скромно, о дозволении избирать одного консула из плебеев, а потом дело дошло до того, что девять трибунов обнародовали законопроект о предоставлении народу власти избирать консулов по своему усмотрению, из плебеев ли то или из патрициев. Патриции же были того мнения, что, с утверждением подобного закона, высшая власть не только разделится с людьми низшего сословия, но она прямо перейдет от первых лиц к государству, к плебеям.

Поэтому-то они обрадовались, услышав об отпадении ардейского народа, обиженного отнятием у него земли, об опустошении пограничных римских полей вейянами и о волнении вольсков и эквов по поводу возведения укреплений вокруг города Верругины – до такой степени патриции предпочитали хотя бы и несчастную войну унижающему их достоинство миру. Итак, преувеличив еще больше слухи о грозящих опасностях, с целью заставить трибунов замолкнуть со своими требованиями среди шума стольких войн, сенат приказывает произвести набор и заготовить необходимое для войны оружие, не щадя средств, а если бы оказалось возможным, то и с бóльшим напряжением сил, чем то было в консульство Тита Квинкция. Тогда Га й Канулей в коротких словах громко объявил в сенате, что консулы напрасно стращают плебеев, стараясь отклонить их от заботы о новых законопроектах; что при жизни его они никогда не произведут набора, пока плебеи не утвердят обнародованных им и его коллегами проектов. И за сим немедленно созвал народ на собрание.

2. Одновременно и консулы возбуждали сенат против трибуна, и трибун возбуждал народ против консулов. Консулы говорили, что нет уже сил дольше сносить неистовства трибунов; что дело дошло уже до крайних пределов; что внутри государства возбуждается больше войны, чем вне его; и в этом виноваты столько же патриции, сколько плебеи, столько же консулы, сколько трибуны; раз что-либо в государстве награждается, то всегда развивается с наибольшим успехом, – этим объясняется появление достойных людей в мирное время, этим же объясняется появление подобных людей и на поле брани; что в Риме высшие награды даются за мятежи и они всегда служили источником почета как для отдельных лиц, так и для всех вообще. Пусть припомнят, какое величие сената они сами унаследовали от отцов, и подумают, какое передадут своим детям, и как плебеи могут похваляться, что они усилились и приобрели больший почет. Следовательно, нет конца смутам и не будет, пока почет виновников мятежей будет соответствовать степени удачи их. Какие же и сколь важные дела задумал Гай Канулей? Он задумал произвести смешение родов, внести расстройство в государственные и частные ауспиции, чтобы не оставалось ничего чистого, ничего незапятнанного, чтобы, устранив всякое различие, никто не узнавал ни себя, ни своих. Ведь какое же иное значение имеют смешанные браки, как не то, чтобы, чуть не наподобие диких зверей, плебеи и патриции вступали во взаимные сожительства? Чтобы родившийся от такого брака полупатриций-полуплебей, человек, находящийся в разладе даже сам с собой, не знал, какой он крови, какие священнодействия он должен совершать? [309] Им кажется маловажным, что они вносят беспорядок во все божеские и человеческие установления: возмутители черни добираются уже до консульства. И раньше, ограничиваясь разговорами, они делали попытки только к тому, чтобы один консул избирался из плебеев; а теперь предлагают законопроект о предоставлении народу права избирать консулов, из кого он захочет, из патрициев ли то или из плебеев. А из плебеев, конечно, они имеют в виду выбирать самых отчаянных бунтовщиков – значит, консулами будут Канулеи и Ицилии. Да не допустит же Юпитер Всеблагой Всемогущий, чтобы власть с ее царственным величием пала так низко! И они, консулы, готовы скорее тысячу раз умереть, чем допустить такое великое унижение. Они уверены, что и предки, если бы только могли предвидеть, что от всевозможных уступок плебеи не сделаются покорнее в отношении к ним, а будут после первой удачи все упрямее, предъявляя одни за другими все больше и больше несправедливые требования, – с первого же раза предпочли бы вступить в какую угодно борьбу, чем допустить наложение на себя ига подобных законов. Но раз в ту пору была сделана уступка относительно трибунов, уступили и вторично, и это без конца. Совместное существование в одном и том же государстве народных трибунов и патрициев невозможно: необходимо упразднить или это сословие, или эту магистратуру, и лучше поздно, чем никогда, преградить дорогу дерзости и безрассудству. Неужели допускать, чтобы они, сея безнаказанно раздоры, сначала возбуждали соседей к войнам, а потом не давали государству вооружаться на защиту от войн, ими же затеянных? И допускать ли, чтобы они, чуть не призвав сами врагов, не позволяли набирать войска против этих врагов? Допускать ли, напротив, чтобы Канулей дерзко, словно победитель, заявлял в сенате, что он не дает производить набор воинов, если сенаторы не согласятся на принятие законопроектов? Что же это такое, как не грозить, что он предаст отечество, что он допустит его осаду и пленение? Сколько мужества подобное заявление придает не плебеям римским, а вольскам, эквам и вейянам? Разве эти враги, имея предводителем Канулея, не станут надеяться на возможность взобраться на Капитолий и в Крепость? Если трибуны, вместе с отнятием права и величия у сенаторов, не лишили их и мужества, то консулы раньше готовы выступить вождями против преступности граждан, чем против вражеского оружия.

3. В то именно время, когда в сенате раздавались такие речи, Канулей, защищая свои законопроекты и возражая консулам, произнес следующую речь: «До какой степени, квириты, презирают вас патриции, сколь недостойным считают сожительство ваше вместе с собою в одном городе, за одними и теми же стенами, это, как мне, по крайней мере, кажется, я не раз замечал и раньше, но теперь особенно, потому что с таким неистовством они восстали против нынешних наших предложений, которыми мы желаем напомнить только о том, что мы их сограждане и что, если мы и не располагаем одинаковыми богатствами, то все же живем в одном и том же отечестве. Одним предложением мы добиваемся права заключать законные браки, какое в обычае предоставлять соседям и чужеземцам: по крайней мере, давали же мы права гражданства, значащие больше права заключать законные браки, даже побежденным врагам. Другим предложением мы не вносим ничего нового, а требуем и стараемся получить только то, что принадлежит римскому народу, а именно: предоставление ему права давать почетные должности тому, кому он хочет. К чему же тут приводить в смятение небо и землю? К чему это чуть не в самом сенате сейчас бросаться на меня, говорить, что они дадут волю рукам, заявлять, что они готовы оскорбить неприкосновенную власть? [310] Если римскому народу дать право свободно подавать голос за предоставление консульства тому, кому он хочет, и если у плебея, в случае он окажется достойным высшей почести, не отнимать надежды на достижение высшей должности, то неужели от этого наш город не будет в состоянии существовать? Неужели тут конец его владычеству? И вопрос, быть ли плебею консулом, разве равносилен тому, как если бы кто сказал, что консулом будет раб или вольноотпущенник? Чувствуете ли вы, в каком унижении живете? Они отняли бы у вас долю света дневного, если бы только это было возможно. Что вы дышите, что подаете голос, что носите человеческий образ, – они и на это негодуют, даже больше, если то угодно богам: они говорят, что назначение плебея консулом есть преступление против религии. Заклинаю вас! Если мы не имеем доступа к фастам и к комментариям понтификов [311], то неужели мы не знаем и того, что знают даже все иноземцы, а именно: что консулы наследовали царям и что они не имеют ни в своих правах, ни в своем величии таких преимуществ, каких раньше не было у царей? Даете ли вы когда-либо веру доходившим до вас слухам, что Нума Помпилий, не будучи не только патрицием, но даже римским гражданином, был призван из земли сабинской и царствовал в Риме по повелению народа и с утверждения отцов? Что потом Луций Тарквиний, не будучи не только римского, но даже и италийского происхождения, сын коринфянина Демарата, переселенец из Тарквиний, сделался царем, хотя сыновья Анка были живы? Что после него Сервий Туллий, родившийся от корникульской пленницы, от неизвестного отца и матери-рабыни, достиг царской власти, благодаря своим талантам и доблести? Что мне сказать о сабинянине Тите Тации, с которым сам Ромул, основатель города, разделил царскую власть? Выходит, что Римское государство возвеличилось за то время, когда никакое происхождение человека, в котором обнаруживались доблестные качества, не вызывало чувства гадливости. Выражайте теперь неудовольствие из-за плебейского консула, после того как наши предки не брезгали пришлыми царями, когда даже и по изгнании царей город не был заперт для чужеземной добродетели! По крайней мере несомненно, что после изгнания царей Клавдиев род, происходивший из сабинян, мы не только приняли в число граждан, но и в число патрициев. Значит, иноземца можно сделать патрицием, а потом и консулом, а римскому гражданину будет прегражден доступ к консульству в случае, если он плебейского происхождения? Не верим ли мы, наконец, в возможность встретить между плебеями мужественного и энергичного человека, достойного в мирное время и на поле битвы, вроде Нумы, Луция Тарквиния, Сервия Туллия, – или же мы и в том случае, если бы такой человек оказался, не позволим ему стать у кормила правления и скорее готовы иметь консулов, похожих на децемвиров, самых гадких в мире людей, которые, однако, все были из патрициев, чем консулов, похожих на самых лучших из царей, хотя бы то были “новые” люди [312].