История Рима от основания Города, стр. 116

30. Вступив в сенат, послы говорили в главных чертах так: «Кампанский народ отправил нас к вам, сенаторы, просить дружбы навеки и помощи в настоящее время. Если бы мы искали вашей дружбы при счастливых обстоятельствах, то насколько дело устроилось бы скорее, настолько же узы ее были бы менее прочны: ибо тогда, помня, что мы вступили в дружбу при равных условиях, мы, быть может, друзьями были бы так же, как и теперь, но были бы менее подчинены и послушны вам; теперь же, связанные вашим состраданием, найдя у вас защиту в тяжелых обстоятельствах, мы должны будем оценить и оказанное нам благодеяние, чтобы не явиться неблагодарными и не заслуживающими никакой помощи ни от богов, ни от людей.

И клянусь Геркулесом: то обстоятельство, что самниты ранее сделались вашими друзьями и союзниками, не ведет, по моему мнению, к тому, чтобы не принимать нашей дружбы, но обозначает только, что они выше нас в силу давности и почетного положения; союз с самнитами не возбраняет ведь вам заключать новые договоры. Для вас всегда служило достаточно основательной причиной заключать дружбу, если кто-нибудь, кто желал присоединиться к вам, хотел стать вашим другом; присоединение же к числу ваших друзей кампанцев, хотя настоящее наше положение не позволяет нам хвастаться, составляет, по-моему, немаловажное увеличение вашего благополучия, так как ни по размерам города, ни по плодородию полей мы не уступаем ни одному народу, кроме вас. У эквов и вольсков, постоянных врагов этого города, когда бы они ни двинулись, мы будем в тылу, и что вы сперва сделаете в защиту нашего благополучия, то мы всегда будем делать в защиту вашей власти и славы. Покорив племена, живущие между нами и вами, – а что это случится скоро, в том ручается ваша доблесть и счастье, – вы будете хозяевами сплошь вплоть до наших пределов. Судьба заставляет нас признаться в горькой и достойной жалости истине: дело дошло до того, сенаторы, что кампанцы должны принадлежать или друзьям, или врагам вашим. Если вы защитите нас, мы будем вашими, если покинете, мы будем принадлежать самнитам! Итак, рассудите, что лучше для вас – чтобы Капуя и вся Кампания присоединились к вашим силам или к самнитским? Справедливо, римляне, чтобы ваше милосердие и ваша помощь были доступны всем, преимущественно же тем, кто, оставаясь свыше сил верным другим, просившим помощи, сам прежде всех поставлен в необходимость искать ее. Впрочем, на словах только мы сражались за сидицинов, на деле же за себя, так как мы видели, что безбожные разбойники-самниты нападают на соседний народ и что пожар этот, истребив сидицинов, перекинется к нам. Ведь и теперь самниты идут на нас не потому, чтобы их огорчала нанесенная обида, а потому, что рады представившемуся случаю. Или если бы это было мщение, вызванное раздражением, а не выполнение страстного желания, то разве мало было поражений наших войск сперва в Сидицинской области, а затем в самой Кампании? Что это за жестокий гнев, которого не могла утолить кровь, пролитая в двух сражениях? Сюда следует присоединить опустошение полей, захват людей и скота, сожжение и разрушение усадеб, уничтожение всего мечом и огнем; разве это не могло утолить гнева? Но им надо выполнить свое страстное желание. Оно влечет их к осаде Капуи; они хотят или разрушить прекраснейший город, или сами владеть им. Но лучше вы, римляне, овладейте им, оказывая нам ваше благодеяние, и не позволяйте им злодейски взять его! Я говорю перед народом, который не уклоняется от справедливой войны; но если только вы пообещаете нам свою помощь, то, я думаю, вам даже и не придется воевать: презрение самнитов простирается лишь на нас, но не восходит выше; поэтому одна тень вашей помощи, римляне, может защитить нас, и затем все – свое достояние и самих себя – мы будем считать вашим: для вас будут возделываться кампанские поля, для вас будет густо заселен город Капуя; вы будете у нас в числе основателей, родителей, бессмертных богов; у вас не найдется ни одной колонии, которая превзойдет нас послушанием и верностью по отношению к вам. Пусть, сенаторы, ваша воля и ваша непобедимая мощь будет за кампанцев, прикажите нам надеяться, что Капуя будет невредима. Какое множество народа всех сословий, думаете вы, провожало нас, когда мы отправлялись? До какой степени все, что мы оставили, преисполнено обетов и слез? В каком ожидании теперь сенат и народ кампанский, жены и дети наши? Я уверен, что все население стоит у ворот и смотрит вперед на дорогу, ведущую отсюда. Какую же весть, сенаторы, приказываете вы принести этим встревоженным и напряженно ожидающим людям? Один ответ означает спасение, победу, свет и свободу, что означает другой, я боюсь и выговорить. Итак, принимайте решение о нас или как о ваших будущих союзниках и друзьях, или как о погибших».

31. Затем, по удалении послов, спрошено было мнение сената; хотя бóльшая часть полагала, что величайший и богатейший город Италии, плодороднейшие и близкие к морю поля будут житницей римского народа, на случай колебания цен на продовольствие, но верность союзу восторжествовала над такой великой выгодой, и консул, согласно решению сената, дал такой ответ: «Сенат считает вас, кампанцы, достойными помощи, но установить с вами дружбу справедливо лишь при условии ненарушения более старинной дружбы и союза. Самниты связаны с нами союзным договором; поэтому в вооруженной помощи против самнитов, которая более оскорбит богов, чем людей, мы вам отказываем, но, согласно международному праву и законам религии, мы пошлем просить союзников и друзей не причинять вам никакого насилия».

На это глава посольства, согласно данному ему дома полномочию, сказал: «Так как вы не хотите законно защищать нашего достояния силою против насилия и обиды, то свое достояние вы, во всяком случае, будете защищать; мы сдаем в вашу власть, сенаторы, и во власть римского народа кампанский народ и город Капую, поля, храмы богов, все, принадлежащее богам и людям, и что бы за тем ни случилось с нами, случится с вашими подданными».

При этих словах все они, стоя в преддверии курии, пали на колени, простирая руки к консулам и проливая слезы. Сенаторы были взволнованы такой превратностью человеческой судьбы, видя, что этот могущественный народ, известный своею роскошью и высокомерием, народ, у которого еще недавно соседи просили помощи, до того пал духом, что передает себя и все свое достояние в чужую власть. При таких условиях уже казалось, что справедливость требует не выдавать союзников; высказывали мнение, что самнитский народ будет не прав, если станет осаждать территорию и город, ставший под власть римского народа. Ввиду этого решено было немедленно отправить к самнитам посольство, которому поручено было сообщить им о просьбе кампанцев, об ответе сената, согласном с дружественными отношениями к самнитам, о последовавшей наконец сдаче, и приказано было просить именем союза и дружбы пощадить римских подданных и не идти с оружием на ту область, которая стала собственностью римского народа; если кроткие речи не будут иметь успеха, то послы должны были возвестить самнитам от лица римского народа и сената, чтобы они не касались города Капуи и Кампанской области. На эти заявления послов, сделанные в собрании самнитов, дан был весьма грубый ответ: они не только заявили, что будут вести эту войну, но даже в присутствии послов их начальники, выйдя из курии, призвали командиров когорт [472] и громогласно приказали им немедленно отправиться в кампанские поля для грабежа.

32. Когда послы вернулись в Рим с таким ответом, сенаторы, отложив все другие заботы, отправили фециалов требовать удовлетворения, а так как его не последовало, то, объявив торжественно войну, постановили возможно скорее доложить об этом деле народу; согласно его воле, оба консула, двинувшись из города с войсками, Валерий в Кампанию, Корнелий в Самний, расположились лагерем, первый у горы Гавра, второй – у Сатикулы [473]. Валерий ранее повстречался с самнитскими войсками, так как самниты полагали, что вся тяжесть военного удара будет направлен туда; вместе с тем они были раздражены против кампанцев, столь проворных то оказывать помощь, то просить ее против них. Как только они завидели римский лагерь, все начали требовать у вождей сигнала к битве, утверждая, что римлян, пришедших на помощь кампанцам, постигнет та же участь, какая постигла кампанцев, пришедших на помощь сидицинам.