История Рима от основания Города, стр. 110

Приказав консульскому войску остаться на месте, чтобы сдержать тибуртинцев собственной войной, диктатор привел к присяге всю молодежь, и никто не отказывался от службы. Собраны были силы всего города, и битва произошла недалеко от Коллинских ворот на глазах родителей, жен и детей, одна мысль о которых даже для отсутствующих является важным стимулом, а тут, находясь перед глазами, они воодушевляли воинов, вызывая в них чувство чести и сострадания. После большого кровопролития с обеих сторон галлы наконец подались назад. В бегстве они устремились в Тибур, как бы к оплоту галльской войны. Во время этого блуждания недалеко от Тибура их встретил консул Петелий и загнал в город вместе с теми тибуртинцами, которые вышли к ним на помощь. Как диктатор, так и консул вели дело весьма успешно. И другой консул, Фабий, окончательно победил герников, дав сперва незначительные сражения, а в конце одну блестящую битву, когда враги напали на него со всеми своими силами. Торжественно похвалив консулов в сенате и перед народом, уступив им славу даже своих личных подвигов, диктатор сложил власть. Петелий праздновал двойной триумф – над галлами и тибуртинцами; для Фабия было признано достаточным, чтобы он вступил с овацией в город.

Тибуртинцы начали насмехаться над триумфом Петелия, спрашивая, где он сражался с ними в строю; немногие из них вышли за ворота посмотреть на бегство и смятение галлов и вернулись в город, увидев, что и они подвергаются нападению, что бьют, не различая, всякого встречного; и этот подвиг римляне признали достойным триумфа! Но для того, чтобы они не считали особенно удивительным и важным смятение, произведенное ими у неприятельских ворот, они увидят под своими стенами еще бóльшую панику.

12. Итак, в следующем году [359 г.], в консульство Марка Попилия Лената и Гнея Манлия, выступив среди тишины в самом начале ночи из Тибура, они враждебно подступили к городу Риму. Неожиданность и ночной страх произвели панику среди внезапно разбуженного населения; к тому же большинство не знало, кто враги и откуда они пришли; однако быстро последовал призыв к оружию, и ворота были обезопасены крепкими сторожевыми постами, а стены – отрядами; когда же на рассвете обнаружилось, что перед стенами находится незначительная шайка, да и враги-то не кто иные, как тибуртинцы, консулы, выйдя из двух ворот, напали с обеих сторон на подвигавшегося уже к стенам неприятеля, и тогда стало ясно, что тибуртинцы явились, более рассчитывая на случай, чем на свою доблесть: до такой степени они едва выдержали первый натиск римлян. Мало того, все пришли даже к убеждению, что их появление послужило ко благу римлян, так как страх такой близкой войны подавил начинавшуюся уже распрю между патрициями и плебеями.

Другое нападение врагов, не столько угрожавшее городу, сколько полям, произошло в следующем году [358 г.]: в римские пределы, главным образом с той стороны, которая прилегает к Этрурии, вступили тарквинийцы, производя опустошение; после тщетного требования удовлетворения новые консулы Гай Фабий и Гай Плавтий по приказанию народа объявили им войну; на долю Фабия выпала борьба с ними, на долю Плавтия – борьба с герниками. Усиливались слухи и о войне с галлами. Но среди многих ужасов утешением послужило дарование мира латинам по их просьбе и прибытие от них большого числа воинов на основании старинного договора [449], что не исполнялось ими в течение многих лет. Ввиду получения римлянами этого подкрепления не особенно важным представлялся слух, что галлы только что прибыли в Пренесту, а оттуда заняли позицию в окрестностях Педа. Решено было назначить Гая Сульпиция диктатором, для чего был приглашен консул Гай Плавтий; в начальники конницы диктатору был дан [450] Марк Валерий. Они повели против галлов отборных воинов, взятых из двух консульских армий.

Эта война шла гораздо медленнее, чем желательно было той и другой стороне. Сперва только галлам страстно хотелось сразиться, но потом и римские воины стали рваться к оружию и бою, и их стремительность значительно превышала стремительность галлов; ввиду этого диктатору вовсе не хотелось без всякой необходимости рисковать идти на врага, которого с каждым днем ослабляло само время и пребывание в чужой стране без запасов продовольствия, без сильных укреплений; сверх того, вся сила их тела и духа заключалась в стремительности и слабела от незначительного промедления.

Затягивая вследствие таких соображений войну, диктатор объявил строгое наказание тому, кто самовольно вступит в бой с врагом. Огорченные этим, воины, стоя на сторожевых постах и в караулах, сперва бранили между собой диктатора, а иногда сетовали и на отцов, что они не поручили ведение войны консулам, а выбрали чрезвычайного вождя, единственного полководца, который думает, что победа свалится ему в руки с неба, пока он будет бездействовать. Затем тот же самый ропот стал раздаваться открыто и в более резкой форме; воины грозили без приказания вождя или вступить в бой, или толпой уйти в Рим. К воинам начали присоединяться центурионы, и не в отдельных только группах слышался глухой ропот, а уже на сборных пунктах [451] и на площади перед палаткой главнокомандующего велись громогласно такие разговоры; толпа доходила до размеров собрания, и отовсюду слышались громкие заявления, что немедленно надо идти к диктатору: пусть от лица войска говорит Секст Туллий, как прилично его доблести.

13. Уже в седьмой раз Туллий был начальником первой сотни, и не было в войске, по крайней мере в числе тех, которые служили в пехоте, человека более выдающегося своими подвигами. Идя впереди рядов воинов, он направляется к трибуналу и, к удивлению Сульпиция, смотревшего не столько на толпу, сколько на вождя ее – Туллия, – самого точного исполнителя его распоряжений, говорит: «Диктатор! Конечно, по просьбе всего войска я являюсь защитником его перед тобой, так как оно пришло к убеждению, что ты признал его виновным в трусости и едва ли не ради позора лишил оружия. Если бы нас можно было упрекнуть, что мы где-нибудь отступили, что мы бежали перед врагом, что мы позорно покинули знамена, то и тогда я считал бы справедливым просить тебя позволить нам доблестью загладить свою вину и новой славою уничтожить воспоминание о преступлении. Даже разбитые при Аллии легионы, отправившись потом из Вей, доблестью спасли погибавшее по их трусости отечество. Наше дело и слава, по милости богов, благодаря счастью твоему и римского народа, не запятнаны; впрочем, о славе я едва ли смею говорить, так как и враги всячески издеваются над нами, точно над бабами, спрятавшимися за валом, и ты, наш вождь, что нам еще обиднее, думаешь, что твое войско лишено храбрости, оружия, силы, и, не испытав нас, до того отчаялся, что считаешь себя вождем слабых инвалидов. Ибо какое другое основание можем мы признать, почему ты, старый вождь, самый мужественный в войне, сидишь, что называется, сложа руки? Ведь как бы то ни было, справедливее думать, что ты усомнился в нашей доблести, чем мы в твоей. Если же это решение не твое, а общественное, если какое-нибудь соглашение отцов, а не галльская война держит нас вдали от города и пенатов, то, прошу тебя, считай, что слова мои обращены не воинами к вождю, а плебеями к патрициям: ибо кто может сердиться, если плебеи заявляют о желании иметь свои планы, когда у вас есть свои? Мы воины, а не рабы ваши, мы отправлены на войну, а не в изгнание; если кто подаст сигнал, если выведет на бой, как это достойно мужей и римлян, то мы будем сражаться; если же оружие не нужно, то мы будем пользоваться миром лучше в Риме, чем в лагере. Это пусть будет сказано патрициям; тебя же, вождь, мы, твои воины, просим, дай нам возможность сразиться. Желая победить, мы хотим победить под твоим предводительством, тебе поднести за отличие лавровый венок, с тобой с триумфом войти в город, сопровождая твою колесницу, с поздравлениями и ликованием вступить в храм Юпитера Всеблагого Всемогущего». Речь Туллия была прервана мольбами толпы, и отовсюду разразились крики, чтобы он дал сигнал, чтобы приказал взять оружие.