Вольно дворняге на звезды выть (СИ), стр. 12

— Иди сюда, — зовет Хэ Тянь. — Подерись со мной.

Хэ Тянь стоит на ринге, оперевшись лопатками о тугую сетку.

Рыжий качает головой. Нет. Он не подойдёт к нему, даже если солнце внезапно сорвётся и полетит на Землю и жить им всем останется от силы минуты четыре. Даже если ему к голове приставят пистолет — в духе плохих фильмов про мафию («Назови имя или умрёшь, кусок дерьма!»), — Рыжий не сможет заставить себя подняться со своего места. Только сидеть на первом ряду жестких лавок болельщиков.

Он ни разу не сидел здесь. Всегда смотрел на орущую толпу через решётку клетки. Наоборот — никогда.

Хэ Тянь усмехается, отталкивается от сетки. Медленно идёт по рингу. От его улыбки привычно холодеет в животе. Рыжий бычит, опускает голову.

Не подходи, убьёт. Не подходи, сука.

Но Хэ Тянь спускается по ступенькам, не отрывая от Рыжего глаз. Тот молча смотрит, как руки, затянутые на запястьях тугими манжетами, опускаются на блестящий кожаный пояс. Пальцы осторожно расстёгивают застёжку. Медленно, с тихим звоном, она поддаётся.

Рыжий судорожно сглатывает и поднимает взгляд как раз в тот момент, когда Хэ Тянь останавливается перед ним. Расстёгнутый ремень застывает на уровне глаз. В животе тяжело ухает, и прежде, чем осознать это ощущение, Рыжий взвивается со своего места, пихает Хэ Тяня в плечи, выпаливает:

— Ты чё, бля? Страх потерял, мажорч…

Губы у него горячие и жадные. Расстёгнутый ремень прижимается к паху, когда он обхватывает обеими руками шею Рыжего и запускает язык ему в рот.

Клетка исчезает. Запах железа, кожаных матов, железных простецких лавок и пыли — всё исчезает, потому что Хэ Тянь сорванно стонет, а Рыжий судорожно выдыхает и в следующий же момент подрывается на кровати, оглушённый орущим будильником.

Он загнанно дышит, сложившись почти пополам, оперевшись локтями о согнутые колени. Сердце вылетает, руки лихорадочно дрожат. Он чувствует сладкую, очень знакомую тяжесть в паху, и от этого ощущения рёбра сковывает страх. Ёбаный первобытный ужас.

— Блядь, — шепчет он, пряча лицо в ладонях.

Вечером он так и не закрыл шторы, так что теперь косые утренние лучи заливают комнату. Будильник продолжает орать.

На губах ощущение губ Хэ Тяня настолько явное, как будто это был не сон, как будто это было взаправду, только что. Даже запах… его запах. Он помнит, блядь, его запах. И стискивает дрожащие руки в кулаки.

Раздаётся короткий стук. Дверь открывается.

— Милый, пора вст…

— Я знаю! — орёт он, судорожно натягивая на живот покрывало. Пейджи удивлённо застывает, глядя на его раскрасневшееся лицо. — Господи, мам, я знаю.

До неё словно что-то доходит. Она торопливо взмахивает рукой, частит:

— Хорошо! — И скрывается в коридоре, быстро прикрывает за собой дверь.

Сообщает в крошечную щель:

— Я приготовила завтрак. Побегу на работу. Пока!

— Пока, — выдыхает Рыжий, стискивая покрывало в пальцах.

Боже.

Господи, блядь. Он закрывает глаза и переводит дыхание. Нужен душ. Ему нужен душ.

За шторкой с зеленоватыми ракушками Рыжий утыкается лбом в кафель и громко дышит. По голове бьют тугие, неравномерные струи воды.

Рыжий думает: нет. Я не буду этого делать. Я не стану этого делать.

Он жмурится, дышит приоткрытым ртом, чувствуя, как по губам и подбородку течёт водопроводная вода.

Когда-то ему снилась девчонка из старших классов. Снилось, как она становится перед ним на коленки, расстёгивает его штаны и обрабатывает губами так, что пальцы в узлы завязываются. Он давно не просыпается на изгвазданных простынях, ему давно не тринадцать лет.

Он представить себе не мог, что когда-нибудь его подкинет на кровати от того, что во сне парень запускает язык ему в рот. Парень, который выводит из себя, даже не прилагая особых усилий. Парень.

С которым они лизались.

Рыжий жмурится ещё сильнее. Он в судорожном поиске образа. Так старательно выискивает хотя бы что-то в недрах своего сознания, что под веками расплываются бензиновые круги. Почему-то память цепляется за медовые волосы и, — да, спасибо! — это именно то, что нужно. Красивые стройные ноги, тёплые тёмные глаза, помада на улыбающихся губах. Её зовут Ван. Ван с уродливой кошкой-стекляшкой.

Не думай, не думай о долбаной кошке.

Рыжий страдальчески морщится и опускает руку вниз.

Ван…

У неё, вроде, действительно неплохая фигурка. Ему ведь всегда нравились худышки, да? В кино и на улице взгляд ведь всегда цеплялся за узкую талию, за задницу. За длинные ноги.

Длинные ноги — это то, что нужно. Длинные, стройные ноги, которые могут обхватить за бока, а могут сжать бёдра и оседлать. Рыжий облизывает губы, утыкается лбом в сжатый кулак. Он двигает по члену рукой с каким-то тупым остервенением, полируя образ Ван в голове, вращая его и так, и эдак. Упираясь в него, как в тупик, тычась в него лбом, как утопающий, который пытается выплыть, но не может найти прорубь — один мутный лёд.

Механика действий невероятно простая, и это работает, потому что дыхание в итоге начинает срываться, потому что кулак стискивается сильнее, потому что тело — это всего лишь тело, не больше и не меньше. И чем отрывистее становится дыхание, тем быстрее мысли путаются в сознании, долбят в виски и под веки. Путаются в клубок.

И длинные ноги Ван, обхватывающие его талию, путаются с другими длинными ногами, обтянутыми серыми брюками с отутюженными острыми стрелами; и талия, обхваченная тугим поясом юбки, мешается с рядом пуговиц и белоснежным воротником под кадык. И уродливая кошка-стекляшка — это не она звякает, расстёгиваясь.

Это пряжка чёрного кожаного ремня.

Рыжий судорожно дышит приоткрытым ртом, чувствуя, как накатывает со спины, как горячей волной даёт по ногам, как сладко лижет-дерёт по позвоночнику от копчика — вверх.

И голос. Этот блядский голос, который шепчет ему в самое ухо, заползая под кожу, выворачивая кости. Огнём прожигает, вплавляется в самое мясо, скручивает длинной, бесконечной судорогой. Остаётся в башке, как будто всегда там был: «Гуань».

«ясоскучилсяпотвоемуголосу»…

У него сокращаются мышцы пресса — швыряют Рыжего вперёд, сгибают. Он ловит губами воздух. Резко выдыхает, а снова вдохнуть не выходит, пока живот не прекращает вздрагивать, пока рука не замедляет движения.

Пока мир не совершает пять — шесть, семь, — ебучих сальто вокруг своей оси. Пока не становится больно от бьющих в седьмой позвонок неравномерных струй.

Рыжий открывает глаза и тупо смотрит, как вода тугой воронкой заворачивается вокруг слива.

Хочется выматериться грязно и от души.

Хочется садануть кулаком по стене.

Хочется что-нибудь с треском сломать, разбить, выпотрошить.

Но всё, что делает Рыжий, — протягивает трясущуюся руку и выключает душ.

альфа Гидры

Название звезды: Альфард. Перевод с арабского: сердце Гидры

В Токио 14:32.

Это на час больше, чем в Ханчжоу. Мобильный гаснет и тут же зажигается снова. Гаснет и зажигается. Рыжий насилует пальцем кнопку блокировки экрана и угрюмо втыкает в цифры.

Он крутит мобильный в руке, а потом снова начинает клацать боковую кнопку, пока от цифр не начинает рябить в глазах. Ещё несколько нажатий — и теперь в Токио 14:33.

— Привет!

Телефон чуть не выпадает из дрогнувших пальцев. Рыжий мысленно ругается — дальше что? Начнёт шарахаться от собственной тени? Станет шизиком, проведёт остаток своих дней в психушке, где его будут кормить жидкой овсянкой и поить подогретой лимонной водой?

Если честно, сначала носа касается запах — медовый, сладкий, летний, — только потом Рыжий поднимает взгляд и видит улыбающиеся подкрашенные губы.

Ван выглядит чудесно.

— Привет, — говорит он.

Она садится на лавку — рядом — осматривает пустую спортивную площадку. Сжимает тощие коленки, чуть выше которых начинается школьная юбка, а ниже — белые чулки. Тут же становится неловко. Как будто она сейчас откроет рот и скажет: «не дрочи на меня больше, идёт?».