Фаворит. Боярин, стр. 52

Вторым вопросом было принятие решения о кандидатуре на княжеский стол. И вот тут Иван отмалчиваться не стал. Наоборот взял слово самым первым.

— Я предлагаю призвать на княжеский стол великую княгиню Трубецкую.

— Кого? — Удивился старейшина московской партии Офросимов.

— Елизавету Дмитриевну, из рода Рюриковичей. Иль недостойна такая кровь княжения, Сергей Гаврилович? — Вздернув бровь, с нескрываемым сарказмом, вернул москвичам плюху Иван.

— Бабу на княжеский стол? — Не унимался Офросимов.

— А что такого? — Разыграл наивное удивление Иван. — Чай в Европе бабы с достоинством носят королевские короны. Так чем русские хуже? Опять же и Киевский стол видел великую княгиню Ольгу, и Новгород был под рукой Марфы Посадницы. И власти у них было куда как поболее, чем у князей в Пскове.

— Ты говори, да не заговаривайся. Отродясь в Пскове на княжении баб не водилось, — подал голос боярин Горячинов.

Причем прекрасно видно, дело тут вовсе не в том, что она сестра русского царя, который вовсе не против притянуть под свою руку Псков. Главное тут было именно в том, что она баба.

— Как скажете. Но я свое предложение вынес. А там, решайте господа бояре.

Ему и впрямь без разницы. Что бы они сейчас не решили, пройдет именно предложение Ивана. Даже если бояре сейчас выступят единым фронтом против, они не смогут помешать ему. Ведь решения должны подтверждаться голосом вече. Именно оно призывает князя. И тут уж хочешь не хочешь, а предложение высказанное боярином должно быть озвучено.

Мало того, любой вечевик мог выкрикнуть свое предложение. Иван сейчас просто давал совету возможность сохранить лицо. Потому что кого именно выберет народ, несмотря ни на какие партии, группировки и противоречия, гадать не приходилось. Уж больно псковичам пришлась по сердцу великая княгиня. Даже помимо своего высокого происхождения.

И бояре приняли единственно верное решение. Звать на стол великую княгиню Трубецкую. И именно с тем единогласным решением идти к вечу.

— Иван Архипович, ты чего это на совете учудил? — Недовольно проворчал Пятницкий, когда они уж покинули палаты совета, и шли по двору крома, в сторону ворот.

Оно вроде и бояре. Но Псков особый град, где воля народа не на последнем месте. А потому и среди бояр очень даже принято было хаживать по его улицам пешком. Поначалу-то это служило повышению авторитета в народе. Потом, когда боярство стало практически наследуемым, просто вошло в привычку. И коли погожий денек, то боярин не гнушался пройтись на своих двоих. Тем паче это стало актуальным с недавних пор, когда вече вдруг вспомнило о своем праве, и вкусило боярской крови.

— Ты это о Борятском?

— Ну не о Лизавете же. С ней-то как раз все понятно. Ты хотя бы понимаешь, что только что усилил московскую партию и теперь они будут блокировать все наши решения, и проталкивать свои. Даже если Горячинов примкнет к нам, у них теперь большинство. Отдав свой голос за него, ты окончательно порушил равновесие.

— Странно. Вот взрослый вроде человек, дед уж не единожды, а простых вещей не понимаешь.

— Это каких это?

— Да таких. Не будет скоро московской партии. Просто они о том пока не догадываются. Нешто позабыл о нашем разговоре? Они к Москве тяготеют не потому что хотят тут увидеть железную руку царя, а от сознания того, что в одиночку им не выстоять.

— А ты стало быть куешь меч, которым можно будет оборониться от любых ворогов?

— Именно.

— Иль взять в руки всю власть.

— И как я это сделаю?

— Да так. Эвон, целую армию содержишь.

— Так армия-то из кого? Хорошо как на сотню один из чужих земель. Остальные-то псковичи. Нешто ты думаешь они согласятся поддержать того, кто решит взять Псков в железную длань.

— Так-то оно вроде так, — задумчиво почесал в бороде Пятницкий. — Но ить большую часть в твоей дружине составляют крестьяне, а им все едино что есть вече, что нет его.

— Верно. Так может это нужно поправить? Назначит строгие условия при которых кабальные могут выкупаться из неволи. Да голос дать вольным крестьянам, чтобы своих вечевиков выставлять.

— Эво-он ты куда кло-онишь. А коли так, то и помещик в совете тебе лишний. Тогда выходит ты все это затеял с самого начала, когда стал задорого руду скупать?

— Обмишулился. Не знал всех законов доподлинно, — пожав плечами легко признал Иван.

— И к чему тебе это?

— А к тому. Коли крестьянин станет обрабатывать свою землю, иль арендованную, то и толк от той работы будет куда лучше. А как ему еще и инструмент ладный дать, так и вовсе разница великая.

— И для чего тебе это?

— А чтобы Псков был такой землей, где люд будет жить куда как лучше, нежели в иных местах. Опять же, чем лучше живет простой люд, тем лучше и помещикам, и торговцам и всем иным.

— И ты вот так запросто мен о том говоришь? А ведаешь ли, что у меня в кабале три тысячи крестьянских душ?

— Ведаю. Как и то, что ты за Псковскую землю готов жизнь положить.

— И вот так открыто со мной?

— Ты еще помяни, что зная о твоей причастности к нападению на Елизавету, к коей я неровно дышу, и моих стрельцов, за коих тогда был в ответе перед Богом, даже и не подумал тебе мстить. Говорили уж о том. Ты о благе Пскова радеешь. Как видишь, так и радеешь. Подумаешь малость, и поймешь, что и я о том же заботу имею. А то что пути у нас разные… Знать не убедил я тебя еще. Буду над этим работать.

— И меня к стенке припрешь? Эвон какой ты способный.

— Зачем. Когда человек действует из страха или вынужденно, это совсем не одно и то же, что по своей воле.

— Значит, есть чем меня припереть-то? Уж не боярина ли Горячинова имеешь ввиду? Или просто пригрозишь расправой? Эвон как Жилина из его же дома выкрал.

— Глупости городишь, Ефим Ильич. Посидим рядком, да поговорим ладком, в чем можно узреть твою выгоду. Когда она появляется на горизонте, договариваться оно куда сподручнее становится.

— И в чем может быть моя выгода?

— Говорю же, думать будем. А потом у вместе, над выгодой для остальных. И первая выгода для всех уже имеется.

— Освобождение крестьян?

— Именно. Коли у них появится голос, то и опасность от моей дружины уйдет в сторону. Не пойдут солдаты против своих же. Опять же, выкуп не бесплатный. И крестьяне все так же останутся на барских землях. Разве только работать станут лучше.

— А как с других земель призовешь на службу?

— Ну, а тогда уж все вскинутся, и никакая армия мне не поможет. Не по воле ли народа и не его ли кровью, в Новгороде и Пскове с себя скинули московскую руку?

— Хм-м. Странный ты, Иван.

— Да чего странного, Ефим Ильич. Я открыт как книга. А коли хотел бы стать эдаким удельным князем, то подался бы за Большой камень [27]. Новгород только обрадовался бы тому. Наладил бы торговлишку с китайцами, и жил бы в свое удовольствие. Да еще и при куда меньших трудностях. Никаких тебе интриг, никаких ляхов, шведов и москвичей. Новгородцы? Да какая у них там власть, — отмахнулся Иван.

— Ну и с чего ты к Пскову воспылал такой любовью?

— Не к Пскову.

— К Лизавете?

— К ней. А ее сюда, как агнца на заклание. Вот и полез. А теперь уж столько сделано, что трудов своих жалко.

— Но меж вас, ничего не было?

— Что было, я тебе поведал.

— И ты надеешься?

— Надеюсь.

— А понимаешь, как на это посмотрят иные бояре?

— Вот веришь, мне то без разницы. Поймут, что нужно меняться, значит выстоят и в своем Пскове жить будут.

— А как не поймут, так их и к ногтю. Так тебя понимать?

— Правильно. Только делать это буду уж не я. Вот призовем на стол Елизавету, и коли сладится у меня с ней, а с Псковом не срастется, увезу ее и мастеров с собой в Сибирь, и возитесь здесь как хотите. Я еще молод, и начать все с начала времени у меня предостаточно. Да только недолго вам останется. Кто-нибудь один ляд подомнет под себя.