Долгота дней, стр. 28

— И слух прекрасный, — поддакнул Коля. — Хорошие песни, например, у Юлия Кима.

— Вот-вот, — согласился Сократ. — Премия «Поэт», все дела. В русском мире известная личность. Вот эту хотя бы спой, не знаю, про бубны забубенные.

— Значит, так, — деловито проговорила Лиза. — Сегодня с семи часов вечера и до пяти тридцати трех утра двенадцать республиканок рожать станут в роддомах города. После обстрела в районе полшестого предстоят восемь операций. Четыре из них тяжелые, но шансы есть, в том случае, конечно, если напряжение в сетях не исчезнет. А между тем, один из вчерашних клянется, что по первой специальности электрик. Пообещал добраться до Лутунинской ТЭС, если мы не передадим весточку его матери. Еще один умоляет выслушать его внимательно. Говорит, что имеет сообщить нечто важное, что в гробу он видел такие бани. Домой хочет, на Урал. У него там жена и дети.

— Жена, говоришь? — Сократ поднял брови.

— Женщина-гуингм и дети упыри. — Лиза Элеонора пожала плечами. — Все, как у всех. Но он их любит, между прочим. И Малая Магелланова жопа его никак не прельщает.

— Нет, ну что за мудаки! — покачал головой Вересаев. — Прости, дочка, нечаянно вырвалось.

— Никакая я тебе не дочка, — уточнила Лиза Элеонора.

— Как скажешь, — покладисто усмехнулся Коля. — Но я не о том. Заметили? Наши местные боевики — люди как люди! Повоюют-пострадают и дальше отправляются по назначению. В вечность, как в забой! Но стоит россиянину попасть, тут же начинается — газ отключим, нефть спалим, электрику вырубим, воду выпьем, медведей изнасилуем, белкам зубы расшатаем. Мир — в труху и радиоактивный пепел. Мы то, мы се, млять. Чухонь белоглазая, право слово…

— Так что, идете?

— А может, все-таки частушки? — сощурился Вересаев. — Я была с интеллигентом нынче на завалинке, фаллос, девки, — это член, только очень маленький!

— Коля, я умоляю! — поморщился Сократ.

— Желают говорить с Сократом Гредисом, — Лиза пожала плечами, — хранителем «Пятого Рима». Ходят по самому верху, кричат и плачут как маленькие. Как бы вверх по трубам на котельную не пошли. Ведь аварию сделают. Сходите, а? И потом электрик-спецназовец в самом деле может устроить гуманитарную катастрофу. Им терять нечего. Дуракам закон не писан. Они ж сюда по своей воле приехали. И ясно, что не ради денег! Сами подумайте, нормальный человек поехал бы сюда за просто так? Значит, мозгов нет, и ожидать от них можно чего угодно. Так не поднять ли вам свои задницы, Сократ Иванович и Николай Николаевич? Не заняться ли тем делом, ради которого сюда поставлены? — Лиза Элеонора презрительно кривила губы, переводя взгляд с Сократа на Николая.

— Пойдем, что ли? — глянул на Вересаева Гредис. — А выпьем уже потом.

— А может, вы это, — Коля облизал губы, — сегодня вдвоем, а я пока в магазин сгоняю?

— Нет, Вересаев, — покачал головой профессор, — надо идти. Это наш человеческий, а в некотором роде и нечеловеческий долг.

— Все понимаю, но сил же никаких. И день выходной!

— Наш долг, Вересаев, помогать душам, застрявшим в «Пятом Риме», утешением и словом Божием.

— Им оно до задницы! — помотал головой Николай. — Им шансон подавай.

— Люди там внизу успокоения найти не могут! — укоризненно проговорил Сократ, прошел в каморку и вернулся с иконой и потрепанной Псалтырью. — Вставай, дружок, надо!

— Один раз, — сказал Вересаев, — и уходим?

— Почитаем, потом я с ними потолкую, и пойдем водку пить!

— Хорошо, — опустил голову Николай. — Дай только душ принять. Во хмелю совестно.

Приняв ледяной душ, оделись и отправились в подвал. «Пятый Рим» в подвальные помещения имел два разных входа. Один с улицы, второй — со стороны старого помывочного зала. Характерно, что вели они в два совершенно разных помещения.

Вересаев считал, что, поскольку внутренний спуск гораздо глубже уличного, подвал состоит из двух не связанных между собой уровней. Лиза Элеонора была уверена, что подвал один и тот же, просто измерения разные. Сократ придерживался той точки зрения, что в вопросах подобного рода не стоит заходить слишком далеко.

Впереди шел Гредис. За ним — Лиза Элеонора, громко распевая госпел «По дороге в Ханаан». Николай брел позади, перелистывая Псалтырь и что-то бормоча вполголоса. Потолки в подвале высокие. Справа и слева от входа — светильники, скрытые под широкими матовыми плафонами. В центре помещения — колодец. В диаметре — никак не меньше трех метров.

Идеальный круглый зев прикрывается бронзовой крышкой, въезжающей в отшлифованные за тысячи лет пазы с помощью дифференциального ворота. В колодце плещется темная, почти черная вода, тягучая и ледяная, то и дело вспыхивающая зелеными зарницами. Даже закипая, она остается холодной. Вот как сейчас.

Покуда крышка колодца на месте, слышен был только прерывистый гул. Но едва Гредис отодвинул ее, прямо у поверхности появились распахнутые в крике лица, темные тени, похожие не то на людей, не то на мерцающих змеев с человеческими головами. Лиза отошла в уголок. Сократ надел очки. Побледневший Вересаев встал рядом. Профессор открыл Книгу.

— Псалтырь царя и Пророка Давида, — четко проговорил Гредис, будто объявлял номер в концерте, — кафизма 17, псалом 118.

— Аллилуйя! — надрывно крикнул Вересаев, и ответом ему стал страшный крик душ, кипящих в холодном огне колодца.

— Хладнокровней, Коля! — сказал Сократ. — Без надрыва!

И они принялись читать Псалтырь, как привыкли, каждый по одному стиху.

— «Блажени непорочнии в путь, ходящии в законе Господни», — начал Гредис неспешно.

— «Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его», — подхватил Николай.

— «…не делающии бо беззакония, в путех Его ходиша», — закончила второй стих Лиза Элеонора, за истекший год выучившая семнадцатую кафизму наизусть.

Читали целую вечность. Наконец окончили. После Псалтыри вода поуспокоилась. Гредис и Вересаев стояли у колодца, мокрые от пота. Лиза давно уже сидела в углу на ящике из-под патронов, в котором хранилась питьевая вода, Библия, деревянный освященный крест, двухтомник Декарта и два сборника популярных песен («Для застолья и души» и «Споемте, друзья!») с аккордами в переложении для гитары.

Вересаев покачал головой, попятился к стенке, медленно сполз по ней и уселся прямо на бетонный пол, не отводя взгляда от Сократа. Гредис несколько раз вздохнул и выдохнул, перекрестился, медленно нараспев прочел 90-й псалом. Затем еще раз перекрестился, вздохнул и положил руку на край колодца.

— Так что, — спросил Гредис, заглядывая в зеленые сполохи, — есть желающие поговорить?

— Кто ты?! — заорало внезапно выскочившее из темной холодной воды лицо гражданина России, молодого специалиста из спецподразделения «Лотос», того самого электрика, угрожавшего вырубить свет. Черно-коричневый рот то расплывался в разноцветное масляное пятно, в котором проявлялись полосы синего и зеленого цвета, то снова собирался воедино.

— Профессор Гредис, — спокойно ответил Сократ, — первая треть двадцать первого века от Рождества Христова.

— Где я?! — проорал рот. — Где я, комья, о ком я? О ком ды? О, где мы? Мамммс, мамууус, ммамэ, мамее передаа-а-айте, передайте маме, — внезапно проговорил рот, и перламутровые глаза, неровно мерцающие над ним, налились отчаянием и мольбой. — В Свердловскую область передайте маме: я умер!

— Мы все передадим, дорогой, не волнуйся! Ты можешь поподробнее?! — из-за плеча Сократа участливо поинтересовалась Лиза. — Российский военнослужащий? Как тебя зовут, радость моя? Адрес хотя бы назови. Куда писать-то мамке твоей?! Как ты тут оказался?

— Ускусс, оспууууск, отпуск, — проговорило лицо, — лейтенант Птрсссский, скиийий! — и растворилось в глубине. Через минуту оттуда на фонтанчике холодных, но яростных пузырей всплыло офицерское удостоверение. Гредис осторожно подхватил его с поверхности воды, бегло посмотрел и протянул Николаю. — Прошу любить и жаловать, лейтенант Петровский, управление оперативной разведки ГРУ, отпускник.