Заставь меня ошибиться (СИ), стр. 56
— Пойдем, — вмешивается Гастон в мой внутренний диалог. — Тебе нужно переодеться к ужину. Я уже выбрал наряд.
— Ты… что? — спрашиваю оторопело. — Копался в моих вещах?
— Я не копался, я открыл шкаф и снял с вешалки то, что мне показалось подходящим. Просто надеюсь провести по-настоящему приятный вечер.
Ах да, лицо мне тоже он выбирал… чего уж там о нарядах спорить.
Но жаловаться не на что. На кровати в спальне уже разложен теплый, уютный бежевый свитер, креповая юбка чуть ниже колена, на тон темнее и туфли на высокой шпильке. В стиле Гастона: дорого, со вкусом. Он не стал настаивать на неудобных платьях, ограничился провокацией в виде каблуков, и мне это пришлось по вкусу. Вечер с разожженным камином и домашней едой… Может быть, Гастон умеет читать мысли? Откуда ему известно, о чем я мечтала? Я уж точно не рассказывала ему, как мне хочется иметь обычную семью. Может быть, это очевидно, но уж слишком вовремя и как по нотам…
Косясь на дверь, прячу в одной из коробок с красками вырученную за картину наличность, и только потом переодеваюсь и спускаюсь.
— Куда ты сплавил Лео? — спрашиваю куратора, удостоверившись, что на вешалке в прихожей не хватает знакомой куртки.
— Они с судьей на охоте. Как раз попытается пронюхать, что Праеру о нас известно.
— А ты не поехал?
— Сослался на срочное сообщение от своего агента, — усмехается он.
— А затем выгнал Мэгги и принялся готовить романтический ужин в попытке меня умаслить. Мне нравится.
Усаживаюсь на стул и закидываю ногу на ногу. Окинув меня одобрительным взглядом, Гастон возвращается к готовке. Не отвечает на очевидное утверждение. А я не могу избавиться от странного трепета, который охватывает все тело от зрелища куратора у плиты. Он выбрал правильную стратегию. Если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то женское тает от зрелища избранника, хозяйничающего на кухне.
— Что у нас в меню?
— Телятина под винным соусом.
Гастон указывает мне на стоящий рядом бокал, полный темно-красной жидкости. Запах я чувствую даже на расстоянии. Калифорнийское, мое любимое. Вот только пить его мне теперь нельзя…
— Ты не забыл, что я болела и всего пару дней назад закончила курс антибиотиков, — вру, не моргнув и глазом. — Навряд ли мне стоит прикасаться к алкоголю.
— Ах да, конечно, — легко соглашается Гастон, делает большой глоток из своего бокала и аж жмурится от удовольствия. — Идеальный зинфандель. А тебе какой сорт из столовых больше нравится?
— Ты сейчас издеваешься? — спрашиваю сухо. — Ты знал, что мне нельзя вино. Ты же врач.
— И поэтому я взял две бутылки. Утешишься, когда будет можно.
— И то же самое с Новым Орлеаном? Утешимся, когда будет можно?
— Именно, — усмехается он. — Мне нравится, как ты читаешь между строк.
С этими словами он снимает фартук (боже мой, фартук!) и наклоняется ко мне для поцелуя. Не знаю отчего, но щеки внезапно покрываются румянцем. Я слишком сильно хотела его именно таким, и страшно, что вместе с прикосновением губ он вытянет из меня самые сокровенные мысли.
— Мне нужно переодеться, — тихо говорит Гастон, так и не допустив поцелуя. — Надеюсь, на тебя можно оставить готовку?
Он полностью понимает, какое производит на меня впечатление, и даже не пытается приуменьшить эффект. Помешивая пресловутую телятину, я закусываю от досады губу. Я пошла на сделку с дьяволом. Убеждаю себя, что не привяжусь к нему, но уже так привычно считать своими его мелкие жесты и родинки на плечах, что нет сил сопротивляться искушению. И уже не раздражают самодовольные улыбки, потому что я и их ухитрилась тайком присвоить. А ведь стоит только согласиться на Новый Орлеан, и все станет правдой. Да, придется, вероятно, поделиться с какой-нибудь Донной… Но Гастон же говорит, что это ничего не значит, и так хочется ему поверить. Обмануться. Я же в курсе, как серьезно он относится к своей работе…
Если бы только я могла.
Из гостиной слышатся первые звуки патефона. Помешивая мясо, я тихонько улыбаюсь, представляя, как пыталась бы примириться с музыкальным вкусом Гастона. В свои семнадцать я так и не распробовала прелести джаза, который он так любит. Интересно, смогла бы привыкнуть теперь?
— Судя по запаху, ничего не горит, — замечает куратор, появляясь на кухне. — Зря, выходит, я боялся, что твои навыки готовки ограничиваются дурно сваренным кофе.
— Меня всегда смущало ходить по ресторанам в одиночестве, — говорю, облизывая пальцы.
Заметив, как пристально Гастон следит за моими действиями, усмехаюсь и облизываю палец еще раз. Но повторно достичь эффекта не удается и куратор, фыркнув, лишь отодвигает меня в сторону. Он отлично знает, на какие уловки я способна, и не попадается. Приятное разнообразие в мире, где каждое действие должно иметь строго определенные последствия.
Разглядывая широкую спину куратора, обтянутую тканью снежно-белой рубашки, я чувствую, как в животе летают бабочки. Это так глупо и по-детски, но иначе не выходит… Последним человеком, который что-то для меня готовил, был Арчи. И это было очень давно. Когда я еще не могла оценить прелести его поступка.
Мы ужинаем за журнальным столиком в гостиной, обмениваясь веселыми историями из жизни. Он, в основном, об ошибках членов команды (хорошо, что я о них узнаю только теперь), а я, конечно, о заданиях. В отместку за Донну без малейших обиняков рассказываю ему, с которыми была вынуждена жить. О смешных моментах близкого разоблачения и глупых способах выхода из щекотливых ситуаций. И пусть кажется, что куратор знает обо мне все, оказывается, что подробности для него в новинку.
— Знаешь, обычно все охотно делятся опытом, — замечает Гастон, когда я заканчиваю очередную историю.
Мы сидим не рядом, чтобы смотреть друг в другу глаза. Потому что это приятно. Видеть эмоции на лице, впитывать каждое движение. В какой-то момент я понимаю, что изучила присущие ему одному жесты, и на автомате повторяю при общении с другими людьми. И хочу делать так и дальше.
— Но не ты, — слышу.
— Извини, что? — переспрашиваю, осознав, что упустила нить разговора.
— Я говорю, — повторяет Гастон, усмехаясь, будто поняв, о чем я думаю, — что ты никогда не любила рассказывать о своих заданиях. Я мог только догадываться о том, что у тебя творится…
Он говорит это просто так, не заканчивает никакими выводами. Я вообще не слышала, чтобы Гастон хоть раз как-то комментировал мое отношение к нему. Лишь однажды, в запале, объявил, что я так и не простила ему равнодушие ко мне во времена обучения.
И сейчас тоже не заканчивает мысль. Вместо этого отставляет тарелку, берется в руки бокал вина и откидывается на подушки дивана, вдыхая ягодный аромат. На меня не смотрит.
— И правильно делала, — отрезаю. — А то стоило чуть-чуть приоткрыться, и вот я снова в твоей постели.
— Ужас какой, — закатывает глаза куратор.
— Не ужасно, но с тобой сложно. Ты холодный и много врешь.
Думала, что он снова обдаст меня холодом, но вместо этого Гастон улыбается и мягко говорит:
— Иди лучше сюда.
Это так странно, что я оглядываюсь. Остатки ужина все еще на столике, из патефона льется мелодичный блюз. В камине горит настоящий огонь, а талый воск свечей угрожающе стекает по их бокам. Огонь бликует на столовом серебре и стекле бокала. Однажды, в Канаде, я потрачу пару снежных вечеров, чтобы написать об этом картину. Я назову ее Призраком Нового Орлеана и повешу так, чтобы никто, кроме меня, не увидел… Хватит ли мне смелости изобразить на ней и Гастона? Думаю, придется, ведь без него сказка не оживет и не задышит.
Я пересаживаюсь на диван, скидываю туфли и вытягиваюсь вдоль тела куратора. Некоторое время мы просто лежим, разглядывая друг друга.
— Спасибо. Замечательный ужин, — коротко целую Гастона в уголок губ.
— Меня и раздражает, и восхищает, что ты так и не смирилась с таким образом жизни, как у нас.
Не понимая, о чем он говорит, я отдвигаюсь и заглядываю в глаза куратора. Он проводит пальцами по моим волосам, заправляя за ухо и даже не пытается объяснить, что имел в виду. А я, внезапно струсив, прячу лицо у него на груди. Мне хочется, чтобы он замолчал и не испытывал меня на прочность. Мое сопротивление ему небезгранично.