Крымская война. Соратники (СИ), стр. 61
Адмирал Буа-Вильомэз говорил, делая большие паузы, чтобы переводчик мог повторить его слова по-русски.
-...не все преступления узурпатора: он заключил союз с извечным врагом Франции, Великобританией! И за английское золото послал нас с вами умирать на другой конец Европы! Будто мало настрадались наши отцы и деды в снегах России, будто недостаточно прекрасной Франции кровавого урока, полученного сорок лет назад? И снова русские и французы убивают друг друга ради того, чтобы богатели торгаши, засевшие за Ла-Маншем и их турецкие клиенты! Так не бывать же этому! Пора, наконец, примерно наказать предателя, навлекшего на наши народы бесчисленные беды, а заодно - дать отпор островному пауку, разжиревшему на крови и золоте, высосанном из половины мира!
Красиво излагает, собака, подумал Андрей. Голову можно дать на отсечение - недели не пройдет, как текст речи получат редакции всех сколько-нибудь влиятельных европейских газет. И хорошо, и правильно - пусть джентльмены откушают того блюда, что приготовили для других. Союз между Францией и Россией при нейтральной Австрии и приведенной к ничтожеству Турции - вот он, страшный сон королевы Виктории...
-...хочу выразить уважение нашим вчерашним противникам, доблестным русским матросам, солдатам и офицерам! В который раз они продемонстрировали, что Российская Империя и Франция - это последние оплоты рыцарства и благородства в нашем мире! Не то, что трусливые и подлые «просвещенные мореплаватели», бросившие союзника при первой опасности! Франция получила горький урок - островному волку нельзя верить, сколько бы он не рядился в овечью шкуру!
Переводчик умолк. На несколько секунд над бухтой повисла мертвая тишина, а потом небо дрогнуло от приветственных криков. Кричали матросы на реях линейных кораблей и офицеры на палубах, им вторили с берега толпы горожан. В глубине бухты, там, где стояли концевые корабли всех трех колонн, заворочался пушечный гул - и накатился ближе, ближе, по мере того, как корабли один за другим окутывались облаками дыма. И, словно по их сигналу, над гаванью пронеслись в строю клина три гидроплана, выпуская, одну за другой, разноцветные ракеты.
- Марченко и Энгельмейер. - прокомментировал Эссен. - А ведущим - Качинский. Не удержался все-таки Викториан Романович, говорит: «Раз уж я все события пропустил, в лазарете провалялся - дайте хоть напоследок слетать, сверху поглядеть на этот Севастополь!
- А Борюсик ему и отвечает: - подхватил Лобанов-Ростовкий, - «Отчего ж напоследок-то, господин лейтенант? Оставайтесь, еще и авиагруппой покомандуете! У нас как раз три аппарата, а одного пилота недостает!»
- Неужели согласился? - удивился Андрей. - Ну ладно мы с вами - с первого дня в этой каше варимся, можно сказать, прикипели. А он-то с чего?
- Скажите спасибо Серею Борисовичу! - ухмыльнулся прапорщик. - Качинский, как узнал, что в из истории он эмигрировал в САСШ и там строил самолеты, прямо так и заявил: «Нет уж, увольте, насмотрелся я на янки_ наглый народ, беспринципный, а уж лицемеры, каких поискать! Лучше я здесь стану авиаконструктором и, даст Бог, помогу России стать первой авиационной державой!» Ну, я ему и говорю: «у нас уже есть кандидаты на братьев Райт, ну а вы будете... скажем, Сантос-Дюмоном.» Чем плохо?
Тройка гидропланов описала еще один круг над гаванью, спустившись к самым верхушкам мачт, и Андрей подумал - должно быть, французским морякам» не так уж и радостно смотреть на эти стрекозы, недавно забрасывавшие их флешеттами и «ромовыми бабами». Впрочем, галлы - народ отходчивый, вон как вопят и бросают в воздух свои смешные береты с помпонами...
Летающие лодки, закончив круг почета, набрали высоту и повернули на север.
- В Качу пошли, - сказал Эссен. - Да и нам, господа, пора за ними. При такой волне часа полтора ходу - если, конечно ваш Кременецкий даст моторку.
- Даст, никуда не денется, - пообещал Велесов, вытаскивая рацию. - И вообще, это уже не его моторка! Я, к вашему сведению, за нее по всей форме расписался, значит, право имею!
V
База гидропланов Кача
28 октября 1854 г.
Реймонд Фон Эссен
Вот от моря и до моря
Нить железная скользит,
Много славы, много горя
Эта нить порой гласит.
Вот с поляны ворон черный
Прилетел и сел на ней,
Сел и каркнул и крылами
Замахал он веселей.
И кричит он, и ликует,
И кружится всё над ней:
Уж не кровь ли ворон чует
Севастопольских вестей?
- Тютчев. - пояснил Корнилович в ответ на удивленные взгляды сослуживцев. - Еще с гимназии помню. Представляли как-то концерт по случаю годовщины Севастопольской страды, так мне выпало стихи читать. В пятьдесят пятом, кажется, написано.
- Ну, здесь-то стихи другие будут сочинять. - ответил фон Эссен. - И все больше дифирамбы - вести-то из Севастополя приходят вполне жизнеутверждающие!
- Это верно, - вздохнул Энгельмейер. - Только им это уже не поможет...
И кивнул на деревянную пирамидку, увенчанную лаково-желтым пропеллером. На привинченной бронзовой дощечке значилось:
Россійскія авіаторы, славно павшіе за Отечество:
Заурядъ-прапорщикъ по морской части
Бушмаринъ Владиміръ, пилотъ-наблюдатель.
Погибъ 30-го дня, мѣсяца августа 1854 года отъ Рождества Христова.
Мичманъ Цивинскій Николай, пилотъ.
Погибъ 8-го дня, мѣсяца сентября 1854 года отъ Рождества Христова.
Штабсъ-капитанъ Скирмунтъ Иванъ, пилотъ-наблюдатель.
Погибъ 8-го дня, мѣсяца сентября въ году 1854 года отъ Рождества Христова.
Флота волонтеръ Петр О′Лири, бомбардиръ-наблюдатель.
Погибъ 17-го дня мѣсяца октября 1854 года отъ Рождества Христова.
- Петьке-то свезло. - произнес угрюмый Кобылин. - Нашего брата, морского авиатора, нечасто в земле хоронят. Одна у нас могила, общая - море...
Эссен кивнул. Под пирамидкой лежал прах только двоих из тех четырех, чьи имена значились на монументе: юного ирландца и летнаба с аппарата Корниловича, погибшего в первый день Переноса. От двух других авиаторов не осталось ровным счетом ничего - оба сгорели на шканцах британского линкора вместе со своим гидропланом. В братскую могилу положили шлем Вани Скирмунта и новенький, с золотыми мичманскими погонами, френч Коли Цивинского.
Кондуктор с "Алмаза", гравировавший по просьбе авиаторов табличку для памятника, задал Эссену вроде бы, простой вопрос: какие ставить даты рождения? Немного подумав, лейтенант распорядился убрать этот пункт у всех троих. Незачем озадачивать ни в чем не повинных людей такой непонятностью, как люди, погибшие за четыре десятка лет до своего рождения. Кому надо - в курсе, а остальным знать ни к чему...
Пилоты, наблюдатели, мотористы - весь личный состав алмазовской авиагруппы собрался здесь, на верхушке крутого обрыва, откуда к воде сбегала узкая, заросшая полынью тропка. Вдалеке виднелись ангары Качинской базы; на слипах уставшими чайками пристроились гидропланы.
Эссен опустился на колено, поправил венок. Встал, вытянулся по стойке «смирно», держа фуражку на сгибе руки.
Кобылин кивнул расчету. Трое мотористов вскинули карабины, ударили в низкое небо залпом. Передернули - залп. И еще.
Дождавшись, пока развеется дым от выстрелов, Эссен надел фуражку и вскинул руку к козырьку; остальные авиаторы повторили его жест.
За спиной лейтенанта кто-то деликатно кашлянул. Эссен повернулся. В окружении чисто одетых хуторян - мужиков, баб, мальчишек, - стоял сухонький сивобородый дьячок. Эссен знал его - дьячок служил в церквушке, на окраине Севастополя, а в Качу пришел по приглашению лейтенанта Марченко, занимавшегося устройством похорон.