Крымская война. Соратники (СИ), стр. 48

Сегодняшний бакшиш оказался ничтожным, жалкие тридцать семь пара! Из них половину надо отдать эфенди [16], да и с редифами поделиться. Вон как жадно косятся на кушак, куда запрятан кошель! Хоть эти трое и не дикие курды, как прежние его подчиненные, но в жадности им не уступят. Пусть их всех проклянет Аллах всемилостивейший и милосердный...

А что останется ему, начальнику этих скотов, да поразит их проказа? О, Пророк, да будет трижды благословенно его имя, за что судьба так жестока? Разве он, как положено правоверному, не расстилает пять раз в день молитвенный коврик? Местные райя [17] совсем обнищали - даже после плетей вытаскивают из-за щеки какие-нибудь жалкие три пара! И лопочут что-то про голодных детей! Что же, ему, баш-чаушу, верному слуге наместника Пророка, из-за каких-то болгарских ублюдков ходить в драных шароварах?

Впрочем, не стоит гневить Аллаха - могло быть и хуже. После того, когда из его отряда уцелело не больше трех человек, впору было рощаться с жизнью. За такие оплошности могут и голову отделить от тела! Но повезло - баш-чауш вовремя сообщил о необычной находке и провел на берегу два страшных дня, отгоняя вороватых рыбаков от трупов франкистани и остова железной рыбины. И когда явился наконец забтие мюши [18] - упал перед ним на песок и запричитал, рассказывая об иблисах, повылезавших из нутра чудовища. Но он, баш-чауш, не струсил, не убежал, остался верен долгу!

В итоге, героя сплавили с глаз долой. Можно считать, ему повезло - могли отправить куда-нибудь в Сирию или Аравию, гонять грязных бедуинских разбойников, а то и вообще в Кырым, откуда, как говорят знающие люди, ни один из слуг Повелителя Правоверных живым не вернется. Но Аллах милостивый и милосердный не допустил его погибели; он, как и на прежнем месте, в провинции Зонгулдак, командует сторожевым отрядом. Варна - место хлебное: знай, обходи дозором кварталы вокруг Цыганского рынка, собирай бакшиш. Если повезет, можно в темном переулке ткнуть ножом зазевавшегося греческого купца или матроса-англеззи, а у тех карманы всегда полны серебра. Только давно что-то не случалось такого везения. Гяуры редко ходят поодиночке и сами могут дать отпор. Как те двое - один шатается, наверное накурился хашиша в одном из здешних притонов. Другой, здоровенный, с желтыми волосами, заботливо придерживает его, а сам так и зыркает по сторонам. Глаза - злые, недоверчивые, такого поди, тронь... За ними, шагах в десяти, идут еще трое. Один обыкновенный болгарский щенок, двое других - то ли англези, то ли франкистани, но не солдаты или матросы. У того, что идет позади, рука под полой, на рукояти ножа. А первый...

Баш-чауш споткнулся. Он узнал узколицего неверного. Ну конечно - это бледное, в отвратительной рыжей сыпи лицо, он видел в тот страшный день, на берегу возле железной рыбы! Моряк-франкистани пытался что-то лопотать, но баш-чауш ударил его рукоятью сабли по голове и забрал немало ценных вещей. Одна из них до сих пор лежит за пазухой, бережно завернутая в тряпицу...

Европейцы миновали патруль и свернули в переулок. Баш-чауш проводил их взглядом, помедлил и зашипел подчиненным:

- Вы, сыны шакала, за мной! И если хоть один издаст хоть звук -лично намотаю его смрадные кишки на забор, а в брюхо насыплю толченого перца!

Сыны шакала угодливо закивали. Начальнику виднее - раз говорит идти тихо, значит так надо. Они и шли, держась в двух десятках шагов за подозрительными гяурами, и когда в узком переулке на плечи им свалились две тени, только один из редифов успел схватиться за саблю. Но вытащить не успел - мелькнуло тусклое лезвие ножа и все закончилось.

«Зря я польстился на железную рыбину, - успел подумать баш-чауш, за мгновение до того, как бритвенно-острое лезвие вошло под ребра. - А мог бы...»

Мир взорвался вспышкой непереносимой боли, и все поглотила тьма. На этот раз - окончательно.

Карел взвесил находку на ладони.

- Ни хрена себе сюрприз! Это что же, мы тут не одни?

- А пес его знает. - мичман пожал плечами. - Ствол был у моего турка за пазухой. Я его придержал, хотел аккуратненько на мостовую уложить, чтобы, значит, не звякнуло. А волына и выпала! Все же нашумел, паскудина...

Было видно, что мичман считает это своим проколом.

Белых взял пистолет, двумя пальцами оттянул коленчатый затвор, заглянул в патронник. Пусто.

- Три маслины. Вот, гляди, командир...

В прорези плоского, с цилиндрическими выступами магазина, поблескивали латунью патроны.

- «Парабеллум». - определил Белых. - Классная пушка, только что-то ствол длинноват. Я как-то в тире стрелял из люгера, так он был короче. Вот такой примерно...

И показал пальцем, какой.

Лютйоганн протянул руку, капитан-лейтенант отдал ему пистолет. Немец повертел оружие в руках, передернул затвор и ковырнул ногтем скол на ореховой щечке рукояти.

- Маринепиштоле Люгер нулль-фиар… четирре, я-а. Дас ист майне пиштоле ди ди тюркише зольдатен у меня отбирайт хэтте…

- Да ладно? - удивился Карел. Он, как и остальные спецназовцы, был знаком с грустной историей «попаданства» обер-лейтенанта. - Выходит, тот козел в феске - это и был тот, что тебя ограбил? Вот ведь, шарик круглый...

- Ну, слава богу, - выдохнул Белых. А я уж вообразил, что тут еще один немецкий корабль ошивается.

Лютйоганн покосился на спецназовца

Дас вэре отшен гут… карашьё. Абер дизе пиштоле ист майн… мой. Кайне Кайзермарине хир… здьес. Плёхо.

А по мне - так и нормально. - ответил Белых. Ты, Ганс, не обижайся, а только не надо нам тут вашего Кайзермарине. Нет, я ничего против кайзера и немцев не имею, а только сюрпризов и без того достаточно. И давайте-ка поднажмем, а то Блэксторма упустим. Как раз следующая улочка оченно удобная...

II

Крым, окрестности Евпатории.

15 октября 1854 года.

прапорщик Лобанов-Ростовский.

Су-лейтенант правильно говорил по-русски; его акцент, характерный для выходца из Царства Польского, забавно накладывался на галльский прононс. Офицер состоял в переводчиках при парламентере, сорокалетнем полковнике в мундире артиллериста. Наверное, подумал Лобанов-Ростовский, су-лейтенант - из потомков тех поляков, что сражались в армии Бонапарта. В кампанию 1812-го года французы считали поляков самыми лучшими проводниками и разведчиками - и язык знают, и в нравах местных разбираются, и с казачьими уловками знакомы.

Вид у парламентера был неважный: бледное, с землистым оттенком лицо, пропыленный мундир. И руку бережет: когда адъютант князя Меньшикова предложил гостям сесть - взялся за спинку стула, но поморщился и уступил эту заботу су-лейтенанту. Похоже, французам и правда, приходится невесело...

- Командование французских войск надеется, что их противник проявит человеколюбие и согласится на перемирие. Со своей стороны мы заверяем, что никаких вылазок, обстрелов и иных враждебных действий не будет. А как только мы справимся с недоразумениями, возникшими между нами и нашими союзниками- сможем продолжить переговоры.

- Хватит юлить, мон колонель, - презрительно бросил Меньшиков. - Мы знаем, что ваши солдаты взбунтовались, перекололи половину офицеров, и теперь вы рассчитываете подавить беспорядки турецкими и английскими штыками. Не рассчитывайте, на это мы вам времени не дадим. Хотите остаться в живых - сдавайтесь на аккорд, без условий. Оружие офицерам, так и быть, оставим.

Су-лейтенант растерянно посмотрел на полковника - не знал, как переводить столь бесцеремонный ультиматум. Меньшиков, уловив растерянность переводчика, повторил сказанное по-французски. Полковник резко выпрямился (лицо его скривилось от боли), и быстро заговорил. Су-лейтенант недоуменно глядел то на патрона, то на русских, не понимая, что делать, пока Меньшиков не сделал ему знак - «переводи».