Пепел революции (СИ), стр. 56

Но тот, кажется, совсем не слушал Кильчевского, а только не останавливаясь крестился.

— Где мы?!

— Понятия не имею. Может, в голове этого плохого человека, может в другом мире, а может и вообще в Абсолютном ничто.

— Все мимо, Евгений, — прозвучал голос, явно борясь со смехом. Стареешь, брат.

— Эй, ничтожество!-крикнул, наконец, Кильчевский вверх. Кто бы говорил о старости, сам одной ногой в могиле.

Раздался смех, смешанный с какой-то горькой ноткой.

— Тут ты прав, но я, по крайней мере, помню, что умираю, а ты еще не забыл?

И снова раздался смех, в котором отчетливо слышались нотки безумия.

— Смотри, — обратился он снова к Колкову, который, на счастье, начинал отходить. Тут все реально, вернее, реально до тех пор, пока ты уверен, знаешь это. Например.

Кильчевский моргнул, и рядом появилась тачанка с тремя бойцами. Они налаживали пулемет и куда-то целились.

— Или, например…

Зал заполнился водой и в ней стоял огромный океанский крейсер со всем экипажем. Люди в изумлении таращились по сторонам и показывали на них. Через мгновенье все исчезло.

— Не бойся, это обычный мир, совсем, как наш, только с другими законами. Ну, или вот…

Вокруг них появились несколько обнаженных женщин сказочной красоты, которые принимали неприличные позы, изнывая от вожделения мужских объятий.

— Да, тут бывает весело, но сейчас не тот случай.

Женщины исчезли.

— Попробуй ты. Вряд ли тебе придется что-то делать, но бросить так тебя я не могу. Попробуй вообразить… не знаю… кирпич!

После нескольких мучительных минут у Колкова начали получаться самые простые предметы. Наверное, для более сложных вещей ему не хватало или практики, или воображения. Скорее второе.

Наконец, они двинулись дальше. Шли довольно долго, когда Кильчевский обернулся, то увидел, что есаул ведет за собой на веревочке маленького козленка.

— Ты чего скотину мучаешь, отпусти.

— Это пока мое лучшее творение, я не могу просто так стереть его, — с улыбкой ответил Колков. И вообще, я так устал, надо отдохнуть.

— Тут ты прав. Сядем, мне нужно подумать.

Появились небольшие красивые коврики, куда живо пристроились есаул с козленком. Кильчевский сел по-китайски и начал левитировать, совсем невысоко от пола.

— Матерь Божья! Тут и летать можно?!

— Можно, но тебе нет. Разобьешься еще. Потренируйся пока… вообрази помидоры и арбуз, только не мешай мне.

Прошло довольно большое время в тишине, а ничего не происходило.

Снова раздался голос сверху:

— Ну что, предатель, не получается придумать выход? В тот раз в Одессе тебе дико повезло, но сейчас лимит удачи исчерпан. Может оживить ситуацию, как думаешь?

Посреди зала появились огромные шлюзы, за которыми плескались миллионы тонн воды. Наверное, Голос решил утопить их.

Кильчевский моргнул, и уже створки шлюза были обвиты гигантскими цепями, каждая гораздо больше человеческого тела.

Вдруг вода за створками начала переливаться и растекалась бурлящим потоком по полу. Кильчевский моргнул еще раз, и под ними появилась какая-то жидкость, наподобие нефти или жира, которая образовала на поверхности бурлящего потока некий остров. Теперь в водах откуда-то поднялись хищные акулы и крокодилы и ринулись к их хлипкому островку. Но и тут Кильчевский дал достойный ответ. Он образовал циклон и понизил в его эпицентре температуру до жесточайшего мороза. Поток постепенно стал замерзать, а хищники становились сонными и один за одним исчезали и тонули в глубине.

Голос опять прогремел по всему залу.

— Какой же ты скучный, Женечка, даже поиграть не хочешь. Ладно, ты пока занимайся своим умственным онанизмом, а я подумаю, как с тобой еще поиграть.

— Евгений, — боязливо прошептал Колков. У меня козленок превратился в козлотигра. Это нормально?

Тот не смог сохранить серьезный вид и ухмыльнулся.

— Здесь нет ничего ненормального. Если твой разум это представил, значит, оно существует. Ты представил козлотигра, хоть на долю секунды, но представил, и вот, вуаля!

— Так это рай?

— С чего ты взял? — удивился тот.

— Ну, все, что мы представим, здесь возможно.

— А ты точно себе можешь представить, что такое рай?

Колков запнулся и задумался.

— Ты пойми, Георгий, нет никакого рая и ада. Вернее, есть, но они для каждого свои. Нет одного для всех, который представляют все религии — какие-то облака, где блаженство, гурии и радость. Нет. Ведь каждый человек представляет себе рай по-своему, поэтому есть миллиарды отдельных раев.

— Это как?

— Ну посмотри. Жил человек. У него умерли жена и дети, которых он очень любил. Как он будет себе представлять рай?

— Ну, где он снова с ними вместе и счастлив.

— Правильно. А если человек работает ученым, который честно трудится, но всемирного признания не получает. Какой будет рай для него?

— Место, где он совершит большое научное открытие и будет главным светилом мира.

— И снова правильно. А если человек — неграмотный крестьянин в каких-то восточных пустынях, всю жизнь вкалывает, живет в мазанке, спит с ослицами, и никогда не сможет насобирать калым на невесту, какой будет для него рай? Правильно, десятки красавиц-девственниц, которые исполняют его любую прихоть, дворец и самые изысканные кушанья. Понимаешь, к чему я клоню?

— То есть, рай — это наши желания? И все?

— Не совсем желания, а то, что нами движет, наши самые потаенные цели, что мы хотим на самом деле. Поэтому, и все религии ссорятся из-за глупостей. Ссорятся из-за того, такой рай или не такой. Но это глупо, нет ни одной пары совершенно одинаковых людей, так и нет совершенно одинаковых раев.

— Кажется, понимаю. А ад?

— Точно так же. Из глубин разума и души достаются самые большие страхи. Кто-то боится боли, для него ад — это камера пыток. Кто-то боится забвения, и он оказывается в мире, где через день после его смерти про него никто не вспоминает, а родным плевать. Кто-то опасается за своих родных, и тогда он постоянно видит, какие беды и несчастья они терпят.

— А где? Где это все происходит? Есть какое-то место?

— Это место — в нас самих, говорю же тебе. Нет такого поля, как ты себе представляешь, где миллиарды мирков умерших людей. Как тебе объяснить-то… Все равно не поймешь… Был бы ты физиком, я бы объяснил на природе света. Свет так быстро двигается, с такой невообразимой скоростью, что не стареет. Тот свет, который родился миллиарды миллиардов лет назад, к настоящему дню ни на йоту не постарел. Он вечен, бесконечен и бессмертен. Так и со смертью людей. Мы думаем, вот, человек умер вчера, в прошлом месяце, в прошлом году, а для умершего рай или ад растягивается бесконечно. Некоторые радикальные мистики вообще считают, что лучи света это и есть души, которые пребывают в своем рае или аду, что они бесконечно заперты в своей бессмертии и безумии. В этом своя логика и непротиворечивость есть, но мне трудно ее принять. Понимаешь?

Тот обескуражено покачал головой.

— Так от чего зависит, куда ты попадешь, в рай или ад?

— Да ни от чего не зависит. Ты одновременно попадаешь и туда, и туда, только не осознаешь это. И в самые пленительные мечты, и в самый ужасный кошмар. Ведь в жизни не бывает так, что ты или самый бедный человек на счете, или самый богатый, как Рокфеллер? Не бывает?

Колков покачал головой.

— Правильно, все мы находимся посередине между двумя абсолютами. Так и там. Нет только черного, или только белого. А куда попадаешь в каждый момент — опять же зависит только от тебя. Если хочешь в данный момент быть счастливым и наслаждений — попадаешь в рай, твой собственный. Если боишься наказаний и страданий — добро пожаловать в ад. Но завтра это может поменяться, или через секунду, или вчера.

Кильчевский с надеждой посмотрел на спутника, может он хоть что-то понял, но тот окончательно запутался.

— В общем, Георгий, не думай об этой. Будешь думать о рае, попадешь в рай, будешь думать об аде — попадешь в ад. Но это тоже неточно и зависит от тебя.