Пепел революции (СИ), стр. 19

Его несильно трясли за плечо.

— Вставай, герой невидимой войны.

Возле его кровати стоял Шемаков с рукой на перевязи.

— Ты тоже, как я погляжу, ранен под Бородино. Плечо?

— Ты не поверишь, подстрелили свои же.

— Вот и я думаю, вроде, ты же был цел.

— Ну да. Когда ты потерял сознание, прибывшее подкрепление рассыпалось по площади, чтобы хватать рабочих. Ну, не всех знали в лицо, еще и темно было. Подстрелили вот.

— Как Изенбеков?

Лицо Шемакова омрачилось.

— Плохо. Врачи говорят, что надо проводить ампутацию руки. Пытаемся решить, но время быстро заканчивается.

Они помолчали, не зная, о чем еще поговорить.

— Тебя должны скоро выписать, рана-то пустячная.

— Да, мне сказали. Но ночью я испугался страшно. Никого из наших не видно, темно, куда бежать непонятно, кровью залило глаза.

— Ничего, ты держался молодцом. И не думал, что ты окажешься таким надежным товарищем. Да, — он понизил голос, — мне звонил Вахромеев. Просил передать тебе, что завтра в порт войдет транспорт. Он привезет припасы, но, все уже понимают, что Шиллингу и Игнатьеву это уже не поможет. Они ночью, пока никто не видит, будут загружать его личным имуществом и отправлять в Крым. Тебе рекомендовано сесть на этот транспорт и отправиться в Севастополь. Каюта у тебя будет.

Кильчевский промолчал. Похоже, вот и подходит к концу его недолгое знакомство с Одессой. А он так особо и не посмотрел город, с самого начала все было на бегу, взрывы, перестрелки, какая-то беготня, трупы, много трупов. Он уже хотел спросить про судьбу самого Шемакова, но с губ слетал совершенно другой вопрос.

— А господа генералы и прочая высокопревосходительская светлость не боится, что все награбленное пойдет на дно? Мало ли, какая сволочь сейчас ходит по морю.

— Нет, не боится. Транспорт будет сопровождать эсминец, да и до Крыма тут рукой подать, за полсуток доберетесь.

— А как же ты? Тоже отправляешься?

Шемаков с грустной улыбкой покачал головой.

— Куда там. А кто будет организовывать эвакуацию людей и военной техники? В городе сейчас полмиллиона жителей, из них десяткам тысяч никак нельзя попадаться красным, расстреляют в тот же день.

— Ты будешь до последнего в городе? А потом?

— Потом посмотрим, Постараюсь уйти куда-нибудь к нашим, если нет, то в Румынию или Константинополь. Если совсем будет плохо дело, нарисую себе какие-то ревкомовские документы и залягу на дно, а как первые расстрелы пройдут, попытаюсь вырваться из города. Или прикинусь ветеринаром или художником.

— Главное, большие красные печати не забудь. Их солдат, говорят, часто и читать не умеет, а наплести с три короба ты всегда умел.

Шемаков невесело рассмеялся.

— Так что, прощаемся?

— Не совсем. У тебя завтра еще целый день есть. Я хочу тебя кое-куда отвести. И ты окажешь мне одну услугу за все то, что я сделал для тебя. Завтра.

Вот и прошло время расплачиваться за ту опеку, которой Шемаков окружил его в Одессе. Кильчевский уже грешным делом думал, что этого не произойдет, но нет.

— Надеюсь, хоть одна наша поездка обойдется без стрельбы или горы тел? Извини, еще в одной передряге я не смогу участвовать, сам видишь, в этом магометанском тюрбане я больше похож на суфия или йога, но никак на героя сражений и перестрелок. Да и голова раскалывается, не смогу я стрелять ближайшие дни.

— Не беспокойся, — улыбнулся тот, — время веселья для тебя прошло, по крайней мере в Одессе. А там… Кто знает? В общем, договорились. Ты сегодня отдыхай, набирайся сил, завтра я за тобой заеду и мы поговорим о более мирных делах.

Остаток дня он провел в полудреме, балансируя между сном и бодрствованием. Он смотрел в окно на серое тяжелое небо, потом встал и прошелся по палате. Или же, ему снилось, что он сделал все это? Никто не возразит, если был такой расклад: он глазел в окно, а потом ему приснилось, что он делал это. Или наоборот: пришел такой сон, а потом он неосознанно решил последовать ему. Скорее всего, виной тому был морфий, укол которого сделала заботливая сестра в криво сидящем чепчике. Или, может это был морфий иного рода, который был направлен из Кремля? Нет, не надо быть параноиком, только этого сейчас ему не хватало. Он просто устал, очень устал за последние дни, а рана и ясная боль только усугубили его опустошение.

Вечером к нему заглянул доктор со скучными тоскливыми глазами. Он снял повязку, осмотрел рану, велел сестре промыть и перевязать наново. Сестра часто заглядывала к нему, и неизвестно, что было тому причиной — его положение важного пациента или внешние данные и обаяние. Кильчевский уже подумывал немного пофлиртовать с ней для поднятия настроения, однако быстро передумал.

Ему надо спать, что он и сделал с глубоким чувством выполненного долга.

Глава 13

Утром, как и договаривались, к нему приехал угрюмый и молчаливый Шемаков. Он помог Кильчевскому одеться и, придерживая, вывел из больницы. Они сели в уже ставший таким родным автомобиль, правда, за рулем теперь не было Изенбекова, а сидел сам Шемаков. Выехали на улицу и поехали в сторону железнодорожного вокзала. Не доезжая до перронов, где всегда было много людей, автомобиль свернул к тупикам, туда, где стояли, ожидая товарные вагоны. Наконец, они остановились и дальше пошли пешком. Вскоре Шемаков остановился около одного состава и оглянулся по сторонам: все было тихо.

— Ты, наверное, помнишь, Евгений, как несколько месяцев назад, когда в городе еще были союзники, французы, греки и прочий сброд, была проведена внезапная эвакуация всего.

Кильчевский помотал головой.

— Я слышал об этом немного, но был занят совсем другим и почти ничего не могу сказать.

— Тогда я расскажу. Союзники тогда вели себя совершенно по-свински. Они фактически являлись мародерами, грабили и вывозили все подчистую, до чего могли дотянуться. Когда были немцы и австрияки, те хоть какой-то порядок поддерживали и реквизировали все честно, давали расписки и вели учет каждой коровы или вагона. А эти, с которыми мы связались в девятьсот четырнадцатом, чистые бандиты. Они свозили картины, статуи, ценные вещи, пушнину, зерно, в общем, все имело мало-мальскую цену. Вся Одесса напоминала пещеру Али-бабы, или попросту, склад ворованных вещей. И когда они резко решили бежать, то в суматохе очень много забыли или не успели погрузить на корабли. Я тогда только начал работать в комендатуре и пытался наладить учет. Нашел много чего интересного.

— Не могу поверить, союзники так спешили, что оставили на берегу кучу ценностей? Ты серьезно?

— Абсолютно. Там к первой беде пришла и вторая. Активизировались террористы и занялись по всему городу взрывы. Один из таких взрывов произошел около одного дома, который потом практически полностью уничтожил начавшийся пожар. Угадай, что это был за дом?

— Не могу сказать. Голова и так стреляет, давай без загадок.

— Хорошо. В доме был штаб корпуса, кажется, или полка. И весь учета награбленного сгорел. Почти все они вспомнили и забрали с собой. Почти.

— А ты нашел забытое?

— Нашел. Один забытый вагон, который затесался в пустом эшелоне, который перевозил скот.

— И решил не отдавать это на дело белому движению.

— Все верно.

— И что там было?

— Очень много всего. В основном, предметы искусства, предметы роскоши. В общем, все, что смогли вывести из этого региона Украины. Ничего самого по себе драгоценного не было, это они точно не забыли. Много лекарств, оружия, медикаментов. Наркотики. Этот эшелон стоял в старом тупике, про который мало кто знал, вот они про него и забыли.

— И что ты хочешь? Чтобы я забрал целый эшелон драгоценностей на корабль? Да меня в первую же ночь капитан или матросы ухлопают.

Шемаков расхохотался.

— Действительно, пуля как-то повлияла на твой рассудок, Евгений. Повторяю, там был не целый эшелон, а гораздо меньше, вагон. И это не золото или алмазы, а просто разные нужные вещи, особенно в наше неспокойное время.