Омут (СИ), стр. 51
Юлька подошла с противоположной стороны забора.
- Привет, солнышко! – я присел на корточки и протиснул руку между жердями.
Она посмотрела на их и сделала шаг назад.
- Ты что, малыш? Это же я!
- Ты грязный.
Я осмотрел себя и только сейчас понял, что протянул окровавленную руку.
- Прости. Я порезался.
- А я домик строю.
- Ты молодец, солнышко. Ты у папы строитель. Да?– я улыбнулся.
- Для принцессы домик. Но она туда не помещается, - она рассматривала свои крошечные пальчики, смешно растопырив их в разные стороны, - А почему ты так рано за мной пришел?
- Я не смогу тебя сегодня забрать, малыш. Тебя вечером заберет мама. А мне нужно уехать. Я пришел, чтобы попрощаться.
- Куда?
- Далеко, солнышко. Очень далеко.
- А ты домой вернешься?
- Нет, не вернусь.
- Как гадкий утенок, да?
- Почти… - говорить было трудно, я с трудом сдерживал слезы.
- А почему ты меня так называешь?
- Как?
- Солнышко!
- Ну, посмотри на себя! Ты же настоящее солнышко! Такая же рыжая, такая же пушистая, тепленькая и даже улыбаешься также. А еще потому, что я очень-очень тебя люблю. Ты знаешь, что это значит?
Она пожала плечиками.
- Это значит, что я готов для тебя сделать все-все. Понимаешь? Я – твой папа. И я тебя очень люблю.
- И ты даже можешь большой домик сделать?
Я заметил, что воспитательница закончила воспитательный процесс с мальчуганом и обратила внимание на меня.
- Солнышко, если я тебя обниму и поцелую, ты не испугаешься?
- Сделай домик! – вдруг воскликнула Юлька, вскипая от гнева и игнорируя мой вопрос. Брови нахмурены, губы плотно сжаты.
- Не могу, Юлька, - выдохнул я, - Мне нужно бежать.
Дочь посмотрела на воспитательницу. Та все еще занималась воспитанием драчуна.
- Подойди ко мне, малыш.
Я подобрался к решетке забора поближе, протиснул между жердями голову и руки, нежно прижал к себе дочку и прислонился щекой к рыжим кудряшкам. Понимая, что в последний раз в жизни обнимаю своего ребенка, последний раз в жизни вдыхаю ее молочный запах, я не смог сдержать предательских слез. Одна из них упала Юльке на лоб, и она посмотрела на меня. Я чувствовал себя предателем.
- Ты что, плачешь?
- Уже нет, зайка. Уже не плачу.
- Ты что, маленький?
- Нет, солнышко. Взрослые люди иногда тоже плачут.
- Я теперь не плачу, - гордо заявила Юлька, - Я взрослая и не плачу! Меня тетя наказывала, а я плакала. А потом тетя еще много раз наказывала, и я стала взрослая. А еще я никого не люблю. И тебя.
Я молча кивнул, чувствуя, как скулы едва не хрустят от напряжения.
- Я уже поругал эту тетю. Она больше никогда-никогда тебя не накажет. Не бойся ее. Хорошо?
Малышка кивнула.
- Я буду по тебе скучать, Юлька.
- Это как?
- Это когда ты хочешь кого-то видеть… когда очень сильно кого-то хочешь видеть, а его рядом нет. Понимаешь?
Она пожала плечиками и ничего не ответила. Я прислонил свои ладони к ее щечкам и сказал:
- Юля, послушай меня и запомни навсегда-навсегда. Хорошо? - она кивнула и посмотрела мне в глаза, - Папа тебя очень сильно любит и будет за тобой сильно-сильно скучать. Запомни это, золотко. Навсегда-навсегда запомни. И когда будешь взрослая, все равно не забывай. Ладно?
Она кивнула.
- И прости меня, доченька. Прости, моя хорошая.
Встревоженная воспитательница теперь говорила с кем-то по мобильному, попутно собирая в группу детей. Я еще раз крепко обнял малышку, поцеловал в щечки, и в последний раз прикоснувшись к непослушным кудряшкам, сказал:
- Прощай, золотко… Надеюсь, у тебя все будет хорошо.
Юлька, ничего не говоря, быстро развернулась на месте и побежала к воспитательнице.
Я еще долго стоял. Смотрел на то, как ее крошечная фигурка с рыжей, пушистой шевелюрой, исчезает за дверью корпуса детского сада. Затем еще пытался разглядеть кудряшки в окне вестибюля, но так больше ничего и не увидел. Уходил на ватных, непослушных ногах. Болело ребро, но по сравнению с тем, как болела душа, физическая боль казалась просто легким зудом.
Купил в первом попавшемся киоске бутылку воды, вымыл руки от крови и дворами вышел к метро. Только у входа я понял, какую роковую ошибку мог совершить, войдя внутрь. На каждой станции дежурила милиция, которой наверняка уже разослали ориентировки о беглом психопате, который покалечил своего психиатра и захватил в заложники ни в чем не повинного водителя иномарки.
Пришлось сменить маршрут и добираться до окраины города на троллейбусах. Там я нанял такси и, уговорив таксиста объехать дежурный пост ГАИ окольными путями, оказался на ближайшей от города железнодорожной станции. Через пару часов я уже выходил из электрички на знакомый перрон. Вдали чернело поле, вспаханное после уборки пшеницы. За ним – посадка.
Часть 5. А вот и я!
Часть 5. А вот и я!
Пластмассовый мир победил,
Макет оказался сильней.
Последний кораблик остыл,
Последний фонарик устал.
А в горле сопят комья воспоминаний.
Егор Летов, «Моя оборона»
Я нашёл свободу. Утрата всяких надежд была свободой.
Чак Паланик, «Бойцовский клуб»
Глава 1. Дурачок.
Он встретил меня без толики удивления. Мне показалось, даже ждал моего приезда. Что, собственно, он сам и подтвердил, бросая вместо приветствия:
- Что-то долго ты ко мне ехал, ели-пали. Я тебя на следующий день уже выглядывал.
Я пожал протянутую мозолистую руку комбайнера. Тот приветливо улыбнулся и по-дружески похлопал меня по плечу. Этот простой жест показался таким теплым и таким нереальным в этом мире, что я даже немного засмущался.
- Нет, я серьезно, - не унимался Гена, - Ты разве не видел, что тут творится?
- Да видел… - с грустью отмахнулся я, - Приболел чуток, пришлось задержаться. А так бы уже на третий день, думаю, приехал бы. Вижу, тебя даже спрашивать ни о чем не надо?
- Да что тут спрашивать, добрый человек, - он жестом указал на калитку и подтолкнул в спину тяжелой рукой, - Идем во двор, посидим, поговорим, расскажу что знаю. А там уже сам думай, как быть да что делать.
Во дворе суетилась Варя, развешивая стираное белье на растянутые через весь двор веревки. Завидев гостя, она тихо поздоровалась и тут же предложила накрыть на стол, вызывая у меня улыбку. Вот, что не меняется ни в том, ни в этом мире – гостеприимство этого дома.
Стемнело. Над столом горела лампа, привлекая своим ярким светом стаи мошкары, которые небольшой тучкой кружились над головами. Сверчки отовсюду стрекотали свои мерные песни. Странное дело: мошкара в сентябре. Но было так.
- Что ж ты не сказал мне сразу? – я старался говорить так, чтобы в голосе не прозвучал упрек.
- А зачем? Что изменилось бы, ели-пали? Обратно нырнул бы, что ли? Не поехал бы к семье?
- Поехал бы, – кивнул я, - Конечно, поехал бы.
- Ну, вот. Так что извиняй. Ты такой счастливый был, что обламывать не хотелось.
- Правильно поступил. Все правильно, - я вздохнул, перебирая в голове события последних месяцев, а когда справился с воспоминаниями, спросил, - Помню, у тебя эликсир жизни был. Может угостишь? А то поговорить надо, а без анестезии, боюсь, может не получиться.
- Дык ели-пали! – Гена оживился, потер ладони и даже вскочил с лавки, - Этого добра полный пузырек!
Он принес знакомую бутыль и разлил по знакомым стаканам. Мы выпили.
Я не знал, с чего начать разговор, поэтому решил сначала расспросить Гену.
- Как ты тут вообще? В этом вот всем…
- Да как-то… - он неопределенно пожестикулировал пальцами в воздухе и махнул рукой, - Живу как-то, ели-пали. Жена, вон, есть… Тружусь, детей ращу. Вроде, люблю их… А что еще надо? Привык, наверное. Я-то из детства почти ничего уже и не помню. Помню, что мамка любила меня сильно. Строгая она у меня была, конечно, но… Гоняла крепко за всякую шкоду. Бывало, и хворостиной могла пригреть, но опосля, обязательно пожалеет, приголубит. Батя – тот, будто, такой и был всегда. Вроде и не изменился даже. Но мамка, конечно, да… - он снова налил, выпил и продолжил: - Сильно поменялась мамка. Вроде как мачехой стала. Ни тебе доброго слова, ни полслова. Пороть стала, как сидорову козу. Но что я? Мальцом ведь был. Что я мог понимать? На свой счет принимал. Думал, повзрослел, стал непослушным, вот мамка и гоняет сильней. Но, бывало, подойду к ней, обниму, прижмусь… Ну мамка же как-никак, ели-пали! Материнской ласки-то хочется. А она леща мне по затылку – хрясь! Куда, говорит, лезешь, стервец. Еще и ухо накрутит до синяков. И обидно мне так становилось, аж до соплей! Убегу на речку, пореву втихаря и домой иду, ели-пали. А куда мне было? Не в болоте ж опять идти топиться. Так и живу тут. До сих пор меня всерьез не воспринимают. Стебутся иногда. Вроде, как дурачок местный. А я на них обиды и не держу, Коль. Что с них взять? Мне их, вроде, и жалко даже. Да как им объяснишь? Вот и не трогаю никого. И меня не трогают.