Тайный сговор, или Сталин и Гитлер против Америки, стр. 63

Однако диктаторы так и не поверили друг другу, видя в договоре не более чем гарантию временной передышки, способ выиграть время. Гитлер обеспечил себе благожелательный нейтралитет СССР на время польской кампании и избежал англо-франко-советского «окружения» (но не войны с первыми двумя державами, как все же надеялся). Сталин удовлетворил свои территориальные претензии к Польше, приблизившись к границам бывшей Российской империи, и смог нанести решающий удар Японии на Халхин-Голе, точно зная, что ей никто не придет на помощь. Но оба были уверены, что в будущем им предстоит смертельная схватка. Гитлер так и не отказался ни от «древнего тевтонского продвижения на Восток», ни от идеологических предубеждений и атлантистских иллюзий. Сталин тоже не оставил идею советского доминирования в Восточной Европе и на Черном море, даже если и не думал в тот момент о «мировой революции».

А как же геополитика, которую в СССР упорно называли «фашистской»? В отношении Гитлера приведу суждение Стефана Цвейга, разбиравшегося в таких вещах ничуть не хуже записных политологов: «Гитлер сам по себе был малоспособен к усвоению новых идей, однако с самого начала он обладал инстинктом усваивать все, что могло служить достижению его целей; поэтому „геополитика“ для него означала и полностью исчерпывалась политикой национал-социалистов, и он пользовался ее услугами лишь настолько, насколько это могло отвечать его замыслам… Благодаря понятию „жизненного пространства“ он, наконец, обрел „философское“ обоснование для своих откровенно агрессивных устремлений — формулу, кажущуюся бесхитростной из-за возможности трактовать ее как угодно, в случае успеха способную оправдать любую аннексию и любой произвол этической и национальной необходимостью» (10). После войны Хаусхофер заявил допрашивавшим его американцам, что учил Гитлера геополитике, но фюрер ее «никогда не понимал» (11).

Сталин оказался более прозорливым геополитиком, чем Гитлер. Карл Шлегель даже сказал: «Советская внешняя политика давно уже более или менее планомерно следовала принципам имперской геополитики — возможно, вообще единственной геополитики умеренного, а не чрезмерного „собирания“ собственной территории. В отличие от фантастов мировой революции и классовой схемы и в противоположность гитлеровской идеологии „жизненного пространства“, Сталин был единственным, кто не пренебрегал классическими максимами консервативной геополитики. С этой точки зрения не столь уж неправдоподобными кажутся слухи о том, что Карл Хаусхофер якобы был геополитическим советником Сталина» (12).

Для Советского Союза пакт с Германией был важен сразу по многим причинам. Во-первых, избавив нашу страну от угрозы немедленного участия в европейской войне, он дал ей почти два года передышки, «значительную свободу рук в Восточной Европе и более широкое пространство для маневра между воюющими группировками в собственных интересах» (13). Правда, после нападения Гитлера на СССР видный японский аналитик Фусэ Кацудзи отнес отказ Сталина от «ленинской политики поддержки буферных государств на западных границах России» к числу его главных ошибок (14). Во-вторых, пакт оставил в изоляции Японию — на тот момент единственного действующего военного противника — и вызвал сильнейший кризис в ее руководстве. В-третьих, пакт вывел СССР из состояния международной изоляции, в которой он находился со времени Мюнхенской конференции. В конце 1938 г. Муссолини заявил: «То, что произошло в Мюнхене, означает конец большевизма в Европе, конец всего политического влияния России на нашем континенте» (15). С Дальнего Востока ему вторил Фусэ: «Великое унижение, испытанное Советским Союзом в результате его отстранения от Мюнхенской конференции, оказало мощное воздействие на Кремль, вожди которого оторвались от подавления внутренней оппозиции, осознав, до какой степени упал международный престиж их страны» (16). Теперь московские остряки, еще осмеливавшиеся острить, с полным правом говорили: «Спасибо Яше Риббентропу, что он открыл окно в Европу» (приведено в мемуарах Хильгера).

Фюрер считал личный диалог вождей (даже если за таковых приходилось принимать Чемберлена и Даладье) оптимальным способом решения всех проблем и верил в свое… если не обаяние, то актерские способности. После московских вояжей Риббентропа ему не терпелось попробовать их на Сталине. 29 марта 1940 г. рейхсминистр телеграфировал Шуленбургу повторное предложение Молотову посетить Германию [48] (слухи о предстоящем визите наркома «в Берлин или в один из городов Германии или Западной Украины» упорно циркулировали, но были жестко опровергнуты заявлением ТАСС 24 марта). «Понятно, что приглашение не ограничивается одним Молотовым, — сообщал он. — Если в Берлин приедет сам Сталин, это еще лучше послужит нашим собственным целям, а также нашим действительно близким отношениям с Россией. Фюрер, в частности, не только будет рад приветствовать Сталина в Берлине, но и проследит, чтобы он (Сталин) был принят в соответствии с его положением и значением, и он (Гитлер) окажет ему все почести, которые требует данный случай… Устное приглашение как Молотову, так и Сталину было сделано мною в Москве и обоими ими было в принципе принято… Во время Вашей беседы приглашение господину Молотову выскажите более определенно, тогда как приглашение господину Сталину Вы должны сделать от имени Фюрера в менее определенных выражениях. Мы, конечно же, должны избежать явного отказа Сталина».

Шуленбург подробно сообщил начальнику свои сомнения: «Молотов, который никогда не был за границей, испытывает большие затруднения, когда появляется среди чужеземцев. Это в той же степени, если не в большей, относится и к Сталину. Поэтому только очень благоприятная обстановка или крайне существенная для Советов выгода могут склонить Молотова и Сталина к такой поездке… Что касается приглашения Сталину, то для начала может быть рассмотрена возможность встречи в пограничном городе». Не желая получать отказ, в Берлине «дали отбой». Дело закончилось визитом Молотова в ноябре 1940 г., после которого вопрос о встрече Сталина с Гитлером отпал. Советский вождь впервые с дореволюционных времен отправился за границу только в 1943 г. — на Тегеранскую конференцию.

Оставались другие способы общения — не столь продуктивные, но неплохо воздействовавшие на внешний мир.

21 декабря Сталину исполнилось шестьдесят лет. Два дня спустя в «Правде» появились поздравительные телеграммы «господину Иосифу Сталину», которые невозможно представить на ее страницах двумя-тремя годами раньше или позже. Гитлер: «Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые искренние поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания, желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза». Риббентроп: «Памятуя об исторических часах в Кремле, положивших начало решающему повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними, прошу Вас принять ко дню Вашего шестидесятилетия мои самые теплые поздравления». Чемберлен с Даладье почему-то промолчали.

Ответы Сталина были, как всегда, краткими, но значительными. Гитлеру: «Прошу Вас принять мою признательность за поздравления и благодарность за Ваши добрые пожелания в отношении народов Советского Союза» (не за себя пекусь, но за народ, точнее, за народы). Риббентропу: «Благодарю Вас, господин министр, за поздравления. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной». Последняя телеграмма породила известную горькую шутку, что имеется в виду кровь поляков.

«Дружба без границ» была бурной, но недолгой. Большинство историков сходится во мнении, что Гитлер окончательно утвердился в решении воевать с СССР после аннексий Прибалтики летом 1940 г. Да, в соответствии с договоренностями 1939 г. она оказалась в советской зоне влияния, но во время сентябрьских переговоров Риббентропа в Кремле речь шла только о потенциальном присоединении Литвы. В Берлине полагали, что Латвия и Эстония станут советскими сателлитами, сохранив определенную степень независимости, которая гарантирует безопасность фольксдойче и германских интересов на их территории. Одно дело — формально независимое, хоть и подконтрольное государство, где сохраняется частная собственность, и совсем другое — часть СССР, где совершенно другие порядки и где «капиталистам», пусть даже из дружественной страны, почти невозможно чего-либо добиться. У граждан рейха, не говоря уже о фольксдойче, имелась немалая собственность во всех трех республиках, которая теперь подлежала безоговорочной национализации, как это произошло на финских территориях, отошедших к СССР по мирному договору. Новое напряжение вызвала аннексия Северной Буковины, о претензиях на которую Советский Союз ранее не заявлял. И Гитлер всерьез задумался о войне.