Сапфир (СИ), стр. 46
— О чем думаешь?
Ей нравилось, что Мо время от времени задавал этот вопрос, — знак заботы, знак любви. Неслышный подтекст: «мне не все равно».
— Не знаю, мысли бродят. Здесь так… спокойно.
Им было неспокойно все эти дни, даже когда они рвали жилы, чтобы обрести этот самый покой.
— Веришь, я совсем не так представляла свою жизнь, когда переходила на Пятнадцатый. Точнее, я никак ее не представляла, но, когда получила в свое распоряжение виллу, думала, буду лежать на ее полу сутками, махать руками и счастливо смеяться. Бродить по комнатам и наслаждаться. Найду работу, найду друзей, когда-нибудь встречу любимого… А на деле, я, кажется, и двух дней там не пробыла. Да и не прижилась как-то.
— Я не дал, — голос Марио звучал жестко и с сожалением. Лана поняла, что он раскаивается в том, как благодаря ему повернулись события. — Ни друзей тебе найти, ни на вилле побыть…
— Зато ты дал мне побыть рядом с собой. Это важнее. Важнее всего.
Он улыбнулся, глядя прямо перед собой, — усталый мужчина, крепкий, но подточенный постоянным беспокойством. Она находилась в одной с ним лодке.
— Все могло пойти иначе, если бы тот умелец подлил раствор кому-нибудь другому — не тебе.
— Хорошо, что он выбрал мой стакан. Я рада.
— Ты просто не прожила другую ветку событий.
— И не хочу.
Она нашла Марио и полюбила его. Они стали семьей, командой, двумя самыми близкими на свете людьми, и они вместе пройдут этот путь до конца.
— А на вилле, думается мне, я так и не приживусь.
— Почему?
— Она… слишком большая для меня одной. И пустая. Твое бунгало куда уютнее.
— Мне жаль, Лана…
Вот он и произнес эти слова вслух — те самые, которые долгое время хотел ей сказать. О том, что боится за нее, переживает, о том, что не в состоянии даже представить, что случится с ней после «комнаты», если…
— Не надо, Мо. Никогда ни о чем не сожалей. Мы живы. Живы сейчас — это ведь самое важное?
— Мне становится легче, когда ты обнимаешь меня.
От его честности на ее глазах выступали слезы — Лана не позволяла им пролиться.
— Я буду обнимать тебя всю ночь. И следующую. И ту, что за ней. Знаешь, никогда не думала, что спать — просто спать с любимым мужчиной — это такое счастье.
— Это дом. Который в сердце.
— Точно.
Они слышали друг друга и чувствовали. Отель тонул в сгущающихся сумерках, а им были не нужны слова. Пролегала граница между городами, днями, между событиями. Но не было границы между их сердцами.
— Ты хочешь спать слева или справа?
— Я хочу спать с тобой. И не важно, с какой стороны.
— А в душ?
— А вот в душ — я первая.
Глава 11
В обед следующего дня они впервые повздорили.
— Зачем, Марио? Ведь не нужно… Зачем?
Он не успел прикрыть ладонью крышку ноутбука, и Лана, которая, с десяти утра безотрывно сидела снизу, а теперь бесшумно поднялась по обитым ковролином ступенькам на второй этаж, успела прочитать заголовок файла-«завещания».
Прочитала и почему-то одеревенела. Мо, рассмотревший тень ужаса в ее глазах, тут же поднялся с места, подошел, попытался взять ее за руки — она не далась, отдернула ладони.
— Лана, будь прагматичной.
— Прагматичной? Это, в смысле, без веры в светлое будущее?
— Да почему без веры? Но есть же и рациональный подход…
— Это… не подход, — она не могла подыскать слов. — Это… Ты не веришь, что у меня получится? Почему? Я же работаю…
— Ты работаешь. Но результат не гарантирован. Никому не был бы гарантирован — ни мне, ни самому Химику.
— Я… — она злилась на Мо. За то, что он, прикрываясь бравадой, все это время, так или иначе, думал о собственной смерти не просто как о возможном варианте, но как об ожидаемом варианте. — Это не честно, Марио. Не честно. Я ведь точно могу найти для тебя, если не сапфир, то… не знаю… алмаз. Или рубин, или тот же оникс…
— Я не хочу оникс, Лана.
— Не хочешь жить?
Ее ладони теперь тряслись и будто жили собственной жизнью — она никак не могла их унять.
— Я хочу жить… но не так.
— Как?
— Не с постоянным обратным отсчетом в мозгу.
— Этот «обратный отсчет» дал бы тебе время. Нам время. И за это время мы, возможно, смогли бы снова отыскать Химика, возможно, он усовершенствовал бы раствор…
— «Возможно, возможно…» — Мо злился тоже. — А возможно мы никогда бы его больше не нашли. И после этого корили бы себя за то, что не использовали данный нам шанс по-настоящему. На все сто.
— Мы и так используем его на все сто!
— Нет, пока в твоей голове существует идея об отступлении! О рубинах, лараитах, ониксах и другой подобной хрени. Я не хочу очередной оникс, Лана, понимаешь? Не хочу так жить!
«Даже со мной?» — смаргивали слезы ее глаза.
«Даже с тобой».
Она понимала его. И, все же, ненавидела пессимистичный подход.
— Ты не веришь, вот что ты делаешь, — процедила жестко и разочарованно. — И своим безверием ты притягиваешь собственные страхи о том, что ничего не получится. И ведь притянешь.
— Это не сказка, черт тебя дери. И не закон притяжения в действии!
— Это именно он.
Она сочилась желчью. Она любила Марио, но ненавидела мысль о том, что он может поддаться слабости. Потому что если он, то и она. А она не хочет. Она будет драться до конца, даже если он составит это гребаное завещание, подпишет его и отправится в садовый центр за лопаткой, чтобы наперед вырыть себе могилу.
— Цветов заранее себе не забудь заказать, — выплюнула тихо. — Потому что я их не принесу.
— Дурочка…
Он обнял ее против ее воли. И долго держал, похожую на замерзшего воробушка, — пытался отогреть. Не отогрел, так и отпустил деревянную прочь.
Вниз по лестнице Лана спускалась молча.
Берилл — четыре длинных луча, один короткий. Хрусталь — ворох хаотичных бликов. Циркон — ровный беспрерывный свет, пульсирующий через интервалы в две «обычных» секунды. Зарисовала, запомнила, зазубрила.
Теперь она делала иначе: перемешивала камни под тканью, раскладывала их в хаотичном порядке и смотрела на них сквозь преграду, скрывающую цвет. Записывала увиденную последовательность в блокнот, срывала с самоцветов покров, сравнивала. И радовалась, потому что не ошибалась. Разложила в ряд три — чароит, турмалин, рубин — отгадала нужный. Затем другие — выделила из них рубин.
Затем вздохнула. Она мается дурью. Никому не нужны чароиты, «хероиты» и «дуркоиты» — ее блокнот — коллекция бесполезных рисунков. Ей нужны только два: сапфир и цитрин. Остальные можно вообще убрать в коробку и никогда больше не доставать.
Мо то уходил, то возвращался; она слышала хлопанье входной двери, шаги, шуршание пакетов, сквозь прикрытые веки в те моменты, когда отдыхала. За окном жил очередной солнечный курортный день — не для нее.
Часы на стене показали половину четвертого, затем пять. Вскоре шесть тридцать. Из тридцати двух попыток отличить камень-король от камня-шута она ошиблась всего два раза. Хороший результат? Великолепный с точки зрения статистики — никчемный с точки зрения самой Ланы.
В семь Мо вернулся вновь — открывал дверцу холодильника, не то складывал туда что-то, не то доставал. Звенел бокалами, плескался в раковине; Лане было наплевать. Она вымоталась и устала. Семь вечера. Еще один из трех оставшихся дней подошел к концу.
Под потолком, не ведая о тревогах, спокойно исполнял свое предназначение вентилятор — вращал лопастями, разгонял по комнате теплый душный воздух. Лане казалось: отключи его — вентилятор, — и ровным счетом ничего не изменится — предмет декора.
Она чувствовала себя мешком из-под картошки — такой же пустой и такой же пыльной.
В ее сне играла гитарная музыка — грустная, проникновенная, наполненная невыразимой печалью.
Лана открыла глаза и обнаружила, что в комнате сгустились сумерки. Дремали прикрытые тканью камни; блокнот лежал на полу — соскользнул с коленей. Она наклонилась и подняла его. В этот момент музыка зазвучала вновь — уже не во сне, наяву — с террасы.