Сапфир (СИ), стр. 32

— Во сколько начало? — спросила недовольно, почти зло.

— В семь. Мы можем подъехать позже.

— Ты уже все решил, да?

— Ну, тебя же нужно отвлекать? — «А заодно и потискать» — хитро блестели его глаза. — На «Жемчужине» завтра — я успею все подготовить. А сегодня… тряхнем. Какой у тебя размер?

— Размер чего? — Лана ворчала, как старая бабка, которую некстати спросили про маркировку любимых панталон.

— Сорок четыре — я прав?

Она сделала вид, что не услышала его, вместо этого демонстративно начала двигать по столу камни, пытаясь придать их строю новый и такой же бессмысленный, как и прежний, порядок.

— У меня нет прически.

— У тебя уже с утра отличная прическа.

— Туфель.

— Будут.

— Макияжа…

— Так и скажи, что в тебе нет запала — мисс «боюся-боюся».

Лане хотелось залепить ему пощечину. Резвую и звонкую. А еще уткнуть лицо в подушку, чтобы Марио не увидел, насколько ярким сделался румянец на ее щеках. Трогать мужчину — эротика. Танцевать с мужчиной — почти что секс. Ей до бабочек в животе хотелось потрогать Мо, обвить руками мощную шею, прижаться своей грудью к его, потереться низом живота о его бедра…

Он напросился. Сам. Знал бы, на что, так не тащил домой афишу.

«Хороший» / «Плохой». Как легко даются суждения. Почему так просто крепятся к вещам ярлыки? Чужое мнение, случайность, поворот событий? Почему в другое время Лана смотрела бы на Цитрин обычно, а теперь ненавидела этот блеклый камень? Почему, оказавшись в ювелирном, никогда и ни за что бы не купила украшение с ним, зато с Сапфиром приобрела бы охотно?

Предубеждение. Страх.

«На всякий случай». Чтобы не накликать беду — так она объяснила бы выбор себе. На всякий случай.

А ведь камни — просто стекляшки. Тот шутник, который задал им отрезки жизни для «розеточников», вполне мог бы сделать Сапфир ядовитым для ее рук — надели он его всего пятью часами, как Цитрин, и Лана никогда бы более не прикоснулась к темно-синим граням.

Игра понятий. Случайность. Иллюзия.

Марио хороший, потому что добрый, потому что… устойчивый. Кэти плохая, потому что неустойчивая. Все могло быть наоборот — Патриция мудрой, Том преступником, сама Лана могла вообще не выпить тот раствор, если бы не пошла на площадь пить сок… Кто отвечает за случайности, и случайны ли они?

Мо уехал за одеждой для танцев. Накормил, перемыл посуду, подмигнул и был таков.

Самоцветы привычно лежали на столе в хаотичном порядке, равнодушные к ее попыткам увидеть в них большее; привычно давила монотонным звуком на уши «пауза».

Лана выдохнется снова. Провисит в ней двадцать внутренних минут или полчаса и выдохнется. Вынырнет в привычный мир еще более разочарованная, нежели раньше, будет привычно корить себя — она плохо старалась. Она бы старалась хорошо, если бы знала, как стараться.

Мо погибнет — вдруг эта мысль ударила ее плетью. Ничего не выйдет. Пробегут, словно скакуны, еще семь дней (уже шесть с половиной), возникнут на экране его мобильного зловещие координаты, и они отправятся туда — в его последнее путешествие, где перепуганная до смерти Лана выберет не тот камень. Она попросту не сможет выбрать «тот», потому что не узнает его, потому что ничего не видит.

Ей хотелось плакать.

Подавленная и потерянная, она слепо смотрела вокруг и думала — может, соврать? Соврать ему, что у нее стало получаться? Чтобы он жил с надеждой. Гуманнее ли это, чем жить без надежды? Вот только, если соврать, она будет давиться каждый словом, своей собственной ложью, она не сможет более смотреть ему в глаза. Сегодня он снова аккуратно спросит: «Ну как?» — и она уныло качнет головой — никак. Качнет и почувствует себя самым никчемным человеком на земле, самым стыдным, самым жалким. Ей поверили, на нее положились, а она…

Лана сползала все глубже. Мир вокруг почему-то делался все темнее, все зыбче — она будто падала спиной в туман. Ощущение страшное — будто летишь с высокой скалы в бездонную пропасть… или нет — под воду. Тонешь в тягучей жиже, где нет возможности дышать, — все материальное вокруг становится подвижным, как дымок, расползается по швам у тебя на глазах, и ты сам расползаешься тоже. Ощущение напоминало смерть.

Зажмурившись, Лана вылетела из безвоздушного пространства почти что с криком. Резко выпрямилась на кресле и обняла себя ледяными руками. Ее трясло. Чувство, что ее собственное тело состоит из странного дымка, не пропало — она почти растворилась во тьме, почти позволила ей поглотить себя. Долго не могла отдышаться, хотя кислорода вокруг хватало, ежесекундно объясняла себе, что все в порядке — вот бунгало, вот привычный стол, вот солнечный свет — на улице день, день, и все хорошо…

А потом вдруг застыла оглушенная — вдруг поняла, кристально ясно осознала — «а ведь это оно и есть!». Эта тьма! Этот страх перестать быть привычным человеком. Чтобы перешагнуть невидимую черту, ей нужно провалиться глубже, — позволить телу раствориться. Ему и ее старым убеждениям нужно трансформироваться, и тогда что-то сдвинется с мертвой точки, потому что мир для нее станет иным.

«Нет, нет, нет…» — твердило испуганное и привыкшее к привычным формам сознание.

«Да», — жестко слышалось из глубины.

Да, да и да. Придется.

Лана никогда не рыскала по бунгало в отсутствие Мо (в его присутствии, впрочем, тоже), но теперь обстоятельства изменились — она искала нечто, способное ее морально поддержать. Уже пробовала посидеть на террасе, послушать скрежет пальмовых стволов и успокоиться — не помогло, — теперь копалась в холодильнике. Есть у него шоколад или нет? В дверце стояла початая бутылка коньяка — она на секунду задумалась и… отвела взгляд. Нет, алкоголь не поможет провалиться во тьму — он отключит сознание и погрузит в сон. Нужен шоколад.

Черт, есть у Мо шоколад или нет?

Целая плитка нашлась на нижней полке — люксовая, обернутая дорогой бумагой, шуршащая изнутри фольгой. С победным выдохом Лана извлекла ее из холодильника, отнесла к столу и плюхнулась в кресло. Развернула неаккуратно, оторвала обертку с одного края, бросила на стол угол от звенящей фольги и тут же откусила от застывшего бруска огромный кусок. Жевала долго и с удовольствием, размазывала терпкую какао-массу языком по небу и плевать в эту минуту хотела на извечную диету. Им вечером танцевать — все сгорит. А вот тьма ждет. Если ей удастся пересилить себя и нырнуть глубже, возможно, этим вечером она впервые обрадует Марио хорошими новостями. И воображаемая радость в его глазах немного пересиливала испуг.

Тьма окружала плотной завесой — Лана падала. Ей истерически не хотелось опускаться все глубже, но она терпела. Напоминала себе, что все еще дышит, что жива, что это просто игра сознания — временно помогало. Иногда полет «спиной в черную расщелину» замедлялся или приостанавливался вовсе — так случалось, когда ее мозг вдруг взбунтовывался и начинал тянуть на поверхность, в привычный мир, и тогда Лана с упорством палача вновь клала собственную голову на эшафот, и падение возобновлялось.

Тело исчезло, разум вновь становился дымкой. Текли неслышные и несуществующие в «паузе» минуты. Она больше не пыталась думать, смотреть или ощущать — темно, просто темно. Так темно, как будет после смерти, ибо такой тьмы, которую она видела под веками, неспособно создать жизненное пространство. Только безжизненное.

Тела не стало. После не стало мыслей. Еще через какое-то время не стало ее самой.

Она не заметила, когда перестала сопротивляться, — падает и падает. Если умрет, сидя в кресле, то Марио хотя бы скажет, что она старалась. Так старалась, что…

Мысли вновь прервались, сделались ненужными. Она достигла дна и теперь лежала на нем бесформенной массой; свет остался где-то наверху, так далеко, будто никогда и не существовал. Исчезли звуки и эмоции, стерлись воспоминания; Лана перестала быть Ланой. Время растянулось в бесконечность и замкнулось в кольцо.