Сапфир (СИ), стр. 30
— Станцуешь для меня?
— Нет…
Смутилась еще сильнее.
— А как же воля умирающего?
— Дурачок ты… Станцую!
— Вот видишь… Я люблю грацию, люблю изящность. Люблю женщин…
Лана рассмеялась.
— А я мужчин.
Два взгляда — два перекрещенных меча. Два лазера.
— Красивых…
— Настойчивых.
Нет, ее не смутило, что он заговорил о женщинах, — в этот момент Мо смотрел на нее так, будто других женщин в мире не существовало. К тому же их слова все равно — шутка. Но нервишки щекотало, тело грелось, сознание плавилось.
— Чувственных…
— Страстных.
Его бицепсы напряглись и расслабились. Она сглотнула.
— Готовых к приключению…
— Склонных к риску…
— Изысканных…
— Веселых…
— С чертиками на дне глаз…
— Но не теряющих контроля над собой.
Он про женщин, она про мужчин. Но оба будто друг про друга… Вопрос-ответ. Приглашение на танец… Протянутая ладонь — коснешься, нет? Нет, ей просто кажется, все кажется… Рома было слишком много…
— Прислушивающихся к интуиции.
— Непредсказуемых…
— Страстных…
— Уже было, — улыбка, — выбери другое.
— Капризных?
— Умопомрачительных.
— Порочных?
— М-м-м… это как?
— Это? — взгляд темных глаз вдруг сделался тягучим, как теплый гудрон. — Секс на пляже, в море, в шезлонге…
Лана подавались ромом и одновременно сжала бедра.
— Э-э-э… — почувствовала, как кровь прилила к щекам, — о чем мы говорили до того? О яхтах?
— О ракушках?
— О гитарах?
И они оба расхохотались.
Ресторан остался позади и в пространстве, и во времени. Лане, находящейся в сладкой пьяной дымке, казалось, что просто сменилось место действия, как в киноленте: был ресторан, стал пляж. Они брели по нему босые. Волны, ласковые и теплые, как бархатистый ликер, омывали ступни, игриво тащили из-под стоп песок. Возвращались, облизывали, отступали. Мо говорил:
— Знаешь, чего хочет каждый, кто стоит на пороге смерти? Чего хочет по-настоящему?
— Чего?
— Любви. Любить и быть любимым. Потому что только любовь побеждает смерть. Знаешь, влюбленному не страшно шагать на эшафот…
— Страшно.
— Нет. Ему противно и горько, но ему не страшно. Потому что он опьянен чувством и им же обезболен.
— Ты точно романтик.
— Я нормален.
— Нормален. Так значит, ты хотел бы…
— Хотел бы. Но мне не грозит.
— Почему?
Она проваливалась в него, в Марио. Как в звездное небо. В его голос, в его мир, в его душу. Быть может, она уже?… Обезболена, как он сказал, и вовсе не алкоголем? Почему она падает, но не чувствует страха — одно лишь притяжение? Ладони покалывало от напряжения — хотелось протянуть руку и коснуться пальцев Марио. Он поймет… Она решится. Спустя пару тактов, пару секунд, пару шагов…
Сырой пляж проминался — сначала под пяткой, потом под носком; волны затирали их следы, словно ненужный и неидеальный на полотне мироздания рисунок.
Прежде чем ответить, Марио долго молчал.
— В последний раз я встречался с женщиной три месяца назад. Точнее, пытался встретиться… Но из-за Тома не приехал в ресторан.
— А после?
— Что «после»?
— Она не звонила? Не спрашивала, почему ты не пришел?
— Наверное, звонила. Я не ответил. Я тогда перестал отвечать. Совсем…
— А если сейчас?
Она и сама не знала, о чем именно хотела спросить: «Если влюбишься сейчас»? «Если позвонишь ей сейчас»?
Мо расценил вопрос по-своему:
— Сейчас и вовсе я бы никому не дал шанса.
Шанса. Она возьмет его руку, даже если он не даст. Не будет спрашивать.
— Ты ведь… красивый.
— Не в этом дело. Полюби меня кто-то сейчас, что я мог бы ему — ей — обещать? Я — человек, живущий от «комнаты» до «комнаты».
— А зачем что-то обещать?
— Потому что в любви все всегда требуют обещаний. Знаешь, любовь сложная штука — ее почему-то всегда приходится доказывать. Быть рядом, когда просят, звонить, совершать жесты, говорить правильные фразы…
«Мне не нужно доказывать», — чуть не сорвалось с губ Ланы, и она с досадой прикусила язык.
— Доказывают, только когда не верят, — пояснила хрипло. — Как Кэти. И это не любовь — это страх. Это были ее собственные комплексы. Бывают такие дураки, знаешь, которые считают, что любовь — это обязательное выполнение последовательных действий. Их собственная схема: если сходили дважды в неделю в ресторан — значит, любовь. Если проснулся, погладил и улыбнулся — любовь. Если позвонил три раза за день — любовь. А если вдруг хоть одна последовательность нарушается, у них в голове нарушается все.
— Ты говоришь про сто процентов человечества, Лана.
«Нет, не про сто. Про девяносто девять и девять». И ей отчаянно хотелось входить в оставшуюся десятую процента. Быть тем самым меньшинством-исключением, которому доказательства в любви не требовались.
Покачивались в руке сандалии. В какой-то момент одна выскользнула из пальцев, шлепнулась прямо в набежавшую волну — она отряхнула ее от капель, пошлепав подошвой по собственной коленке.
— А мы уже почти пришли.
Оказывается, «Три Краба» располагался не так уж далеко от ее виллы. Когда они успели оказаться среди знакомых ей бежевых лежаков, в этот момент сложенных друг на друга, словно гора досок в гараже плотника? Свернутые пики-зонтики, изборожденный множеством отпечатков за день городской пляж. Пила пиво возле закрытого на ночь магазина-будки группа из четырех парней и двух девчонок. Шумно смеялась, мяла в руках бока жестяных банок; кто-то шуршал в кабинке для переодевания, голосил о том, что в воду голым он полезет первым…
Голым. В воду.
Задать вертевшийся на языке вопрос она решилась только тогда, когда они пересекли невидимую преграду энергетической калитки, отделявшую ее частный пляж от городского.
— Мо, а ты когда-нибудь купался… голым?
— Конечно.
Они стояли у кромки воды плечом к плечу; друг на друга не смотрели, но ей хватало ощущения его близкого присутствия. Кажется, теперь она ощущала его фигуру нутром — тепло, мощь, гибкость. Ощущала и робела, будто слабела. Алкоголь выветривался, но Лане отчаянно хотелось удержать эту дымку бесстрашия и безрассудности — пригласить Мо в дом, может быть, в бухту, предложить искупаться голыми… вдвоем. Нет, она не решится, она столько не выпила.
— Это очень приятно, — он улыбался, и она радовалась, что не видит его лицо, потому что чувствовала, что едва ли способна себя контролировать. Ей хотелось слизнуть все его слова прямо с его губ, сделаться бесстыдной и заглушить речь поцелуем.
Божечки… Создатель, помоги ей — она либо рехнулась, либо отчаянно перепила.
Чернел под темно-синим небом океан, пенился бледными гребешками волн.
— Вода ласкает тело… везде. Ощущение не передать.
«Предложи попробовать, — молила Лана мысленно. — Предложи… Предложи…»
Она бы согласилась, она бы просто повела его к бухте, она бы разделась первой и вошла в воду, а там будь, что будет…
Марио не предложил.
Помолчал, а после добавил, что ему пора.
Он ушел, не прощаясь. Не наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, даже не коснулся руки, а она смотрела ему вслед с такой тоской, будто это не у него, а у нее безвозвратно утекало бесценное время.
Еще один вечер зря. Еще одна попытка впустую.
Лишь спустя минуту ей удалось приструнить себя — о чем она вообще думает? Спать, мадам-я-люблю-ром, спать.
«Марио — чужой тебе человек…»
Беда заключалась в том, что Мо больше не был чужим. Кем? Непонятно. Но не чужим.
Вилла встретила ее темными комнатами и густой тишиной.
Прежде чем уснуть, Лана нацарапала в блокноте:
«Серфинг. Гитара и телескоп. Танцы. Остров. Пещера. Кино в Гаре. Маска для ныряния…»
Спустя минуту зачем-то подписала «Женщины». Зачеркнула. Вывела снова «Женщина». Подумала о том, что нужно купить еще одежду — простую, но сексуальную — такую, какую любят мужчины, — и пририсовала сбоку сердечко.