Девушка без имени (СИ), стр. 48
— Кто? — женский голос был немолодым, но энергичным. В нем не было и следа старческой усталости.
— Здравствуйте, я к Мезенцевым, — откликнулась Соня и сама удивилась тому, как задрожал ее голос. Она готова была расплакаться. — К Анне и Евгению Мезенцевым.
Ей ничего не ответили, но домофон пикнул, и дверь открылась. Нырнув в подъезд, Соня открыла конверт и вынула оттуда листок с акварелью — с рисунка улыбалась молодая женщина в светлом платье. Ее вряд ли можно было назвать красавицей, но во взгляде, повороте головы и выражении лица таилось нечто, бывшее сильнее любой красоты. Поднявшись по ступенькам на второй этаж, где уже была открыта дверь в квартиру, и маленькая старушка в темном платье смотрела на лестницу, Соня спросила:
— Вы Анна Петровна Мезенцева?
— Да, — кивнула старушка. — Да, это я.
Во взгляде выцветших серых глаз, за приветливым дружелюбием, Соня заметила старую-старую боль. Должно быть, Анна Петровна иногда забывала о ней, но потом боль неизменно всплывала снова. Соня протянула ей акварель и сказала:
— Это вам.
Старушка приняла рисунок, всмотрелась в изображенную на нем девушку и вдруг вздрогнула всем телом, едва не уронив акварель. Если бы Соня не подхватила ее под руку, Анна Петровна наверняка упала бы.
— Леночка… — прошептала она. — Господи, Леночка моя…
Значит, Елена Евгеньевна Мезенцева. Соня назвала это имя, и мир вокруг на мгновение изменился, став не осенним и мрачным, а радостным и ясным. Мать Лефевра наконец-то вернулась домой.
— Откуда это у вас? — спросила Анна Петровна, вглядываясь в рисунок и осторожно гладя лицо дочери. — Кто вы?
— Я от Лены, — сказала Соня, понимая, что сейчас ей придется много врать и чувствуя страшную неловкость, когда не знаешь, куда деться, но вынужден делать то, что должен. Анна Петровна посмотрела на нее, и Соня увидела, что старушка плачет.
— Она жива? — в этом вопросе была такая надежда, что у Сони сжалось сердце.
— Да, — откликнулась она и протянула конверт Анне Петровне. — Да, она жива. Я видела ее неделю назад.
Лицо старушки дрогнуло, сминаясь маской скорби и счастья. Ее давно потерянная дочь была жива, и целая жизнь прошла в ожидании этих слов… Отступив в квартиру, Анна Петровна растерянно пролепетала, не сводя взгляда с акварели:
— Да что же я… Вы проходите, проходите скорее. Как вас зовут?
— Соня.
— Проходите, Сонечка, — повторила старушка. — Евгеша скоро придет…
Разувшись и нанизав пальто на крючок вешалки, Соня прошла за Анной Петровной в небольшой зал. Должно быть, квартира, где живут двое пожилых супругов, должна быть именно такой: с неновой, но аккуратной мебелью, с фотографиями на стенах и полках, с огромным количеством книг и цветочными горшками на подоконнике. Вопреки ожиданиям, в зале пахло не затхлостью слежавшегося времени, а какими-то духами, невероятно изящными в своей старомодности. На одной из фотографий Соня узнала Хелену Лефевр — Лену Мезенцеву. Она сидела на скамье, сцепив руки в замок на коленях, и улыбалась человеку по другую сторону объектива. Это было непонятное светлое чувство возвращения домой после долгой разлуки; Соня шмыгнула носом и отвела взгляд от снимка.
Анна Петровна с трепетной нежностью вынула из конверта акварели — на одной из них она сама, молодая и веселая, была изображена с мужем, на другой была Бригитта — юная, легкая, очень похожая на мать, на третьей — Огюст-Эжен, серьезный и строгий. На последней Елена нарисовала себя и мужа. Анна Петровна долго рассматривала акварели, не замечая, что по лицу струятся слезы. Ее улыбка была такой, что Соня ощутила, как останавливается сердце.
— Леночка… — промолвила Анна Петровна и вынула из конверта письмо: большое, подробное, на нескольких листах. Соня считала непорядочным читать чужие письма, но с этим была вынуждена ознакомиться, чтобы составить легенду, которую должны узнать родители Хелены Лефевр. Анна Петровна быстро прочла письмо, потом перечитала его медленно, вдумчиво, и перечитала еще раз, отрываясь от мелких убористых строчек и глядя на лица людей на акварелях.
— Ее почерк… — растерянно промолвила Анна Петровна. — Ее стиль. Леночка хотела стать художницей, ее манеру не перепутаешь… Вы ее видели, Сонечка? Видели?
— Да, — кивнула Соня и быстро и многозначительно добавила: — Понимаете, я не имею права рассказывать вам детали. На самом деле меня тут вообще нет. Но Лена… она жива и здорова. У нее дети. И она каждый день вспоминает о вас. Каждый день…
Анна Петровна оробело качнула головой. Только сейчас Соня заметила, как трясутся руки старушки.
— Внешняя разведка, да? — спросила она. — Поэтому Леночке нельзя ни позвонить, ни написать?
Соня утвердительно кивнула.
— Если ее раскроют, то это подставит под удар нашу страну, — сказала она без выражения, старательно глядя в сторону. Анна Петровна понимающе вздохнула, и Соня поспешила добавить: — Я и так на грани провала. Но все-таки в мире должна быть справедливость, правда?
В замке заворочался ключ, и в квартиру вошли. Анна Петровна встрепенулась и, подхватив содержимое конверта, бросилась в прихожую. Соня старательно рассматривала свои руки, пытаясь не вслушиваться в негромкие голоса из прихожей и невольно ловя обрывки слов. Потом вдруг стало тихо, очень тихо, а потом кто-то вздохнул и спросил:
— Она там?
В зал вошел высокий чуть сутулый мужчина, которого язык не поворачивался назвать стариком — глядя на пожилого джентльмена, Соня подумала, что именно таким и будет Огюст-Эжен лет через пятьдесят. Робко поднявшись с кресла, она хотела было поздороваться, но Евгений Мезенцев твердо спросил:
— Она жива?
— Жива, — ответила Соня, пытаясь взять себя в руки и вернуть голосу спокойную уверенность. — Жива и здорова, я видела ее неделю назад…
Мезенцев провел ладонью по глазам, на мгновение утратив всю силу и выдержку и став просто несчастным человеком, который провел свою жизнь в ожидании и наконец дождался. Анна Петровна несмело взяла его за рукав рубашки.
— Евгеша, не надо, — проговорила она. — Мы ведь и не надеялись дождаться. А Леночка жива, и внуки у нас есть. Не надо, Евгеша…
Старушка не выдержала и заплакала снова. Мезенцев вздохнул и обнял ее.
Потом, покинув квартиру и оставив Мезенцевых с их горем и счастьем, Соня так и не ощутила облегчения. Хелена Лефевр вернулась домой, а Соня застряла между мирами, и надежда на то, что она когда-нибудь окажется в Сузе и увидит Огюста- Эжена, была совсем слабой. Артефакт лежал в коробке и выглядел, как обычная старая ручка.
— Что же мне теперь делать? — спросила Соня. Расставшись с Мезенцевыми, она долго бродила по Васильевскому острову — дождь перестал, выглянуло солнце, и город мгновенно потерял всю свою осеннюю мрачность. Купив в ларьке кофе, Соня устроилась на лавочке и достала из сумки коробку с Пером.
— Мне надо вернуться, — негромко сказала она. Кругом были люди, но никто не обращал на Соню внимания, словно она до сих пор была в Сузе. — Мне надо вернуться и спасти Огюста-Эжена. Понимаешь?
Перо молчало. Картонный стаканчик обжигал пальцы.
И Соня поехала домой. Что еще ей оставалось делать?
Она провела три долгих месяца, улаживая скопившиеся дела и пытаясь как-то жить дальше. Пришлось засунуть надежду в самую глубину сознания и запереть дверь — но Соня все равно думала о Лефевре, и с каждым днем ей становилось все страшнее. Казалось, что Перо никогда не оживет. Открывая коробку с артефактом, Соня думала, что он умер.
Перо ожило в первый день весны — Соня сидела за одним из столиков на фудкорте торгового центра, кромсала пластмассовым ножом тугой кусок моментально остывшей пиццы и думала о том, что пора бы и перестать постоянно таскать с собой сумку с артефактом и драгоценностями Бригитты Лефевр. Вряд ли Перо еще даст о себе знать, а долгое ожидание слишком выматывает душу — лучше перестать ждать. Смутно похожий на покойного Рекигена блондин, сидевший за соседним столиком, рассматривал Соню, явно намереваясь подойти и познакомиться — Соня смерила его сердитым взглядом, и в это время в голове зазвучал знакомый голос: