Девушка без имени (СИ), стр. 43

Инквизитор был страшен.

— Ловко, хвалю, — сказал Лефевр. — Перо чертит тебе нужные заклинания? Например, для мгновенного перемещения в пространстве?

Винокуров ухмыльнулся где-то над головой Сони. Рука шевельнулась, взяв девушку крепче.

— Верно, — ответил он. — Пистольку брось.

— Иначе что? — равнодушно осведомился Лефевр. — Убьешь ее?

— Точно, — усмехнулся Винокуров и погладил Соню по голове свободной рукой. — Брызга мощная штука. Оценил?

Лефевр кивнул. Задумчиво взвесил пистоль на ладони и швырнул в сторону Винокурова. Тот удовлетворенно кивнул.

— Вторую тоже. Она у тебя во внутреннем кармане пальто.

Лефевр пожал плечами.

— Как ты планируешь править оттуда? — поинтересовался он, медленно расстегивая пальто. — Принц спит — графоман строчит?

— Не смей называть меня графоманом! — прорычал Винокуров. Рука сместилась вверх, и пальцы сжали шею Сони: пока не крепко, просто обозначая намерение. Соня знала, что Винокурову хватит одного движения, чтобы свернуть ей шею.

Она вдруг ощутила страшное безразличие к собственной судьбе. Должно быть, именно такое чувство накрывает тех, кто бросается под танк с гранатой. Ты уже ничего не значишь сам по себе — потому что становишься барьером на пути зла. Ты именно для этого и был создан. Лефевр вынул пистоль — тяжелую, многозарядную

— и Соня вдруг отчетливо сказала:

— Стреляй, — Винокуров изумленно дернулся за спиной, он и представить не мог, что кто-то способен пожертвовать собой, чтобы его остановить. Соня улыбнулась и повторила: — Стреляй, Огюст-Эжен.

И Лефевр улыбнулся тоже. Потом Соня поняла, что эта улыбка была самым жутким событием бесконечной ночи.

— Хорошо, — кивнул он и нажал на курок.

Грохот был таким, что на несколько минут Соня оглохла — тьма и тишина, которые навалились на нее непроницаемой тяжестью, казались бесконечными. Наверно, это и была смерть, и Соня невольно обрадовалась тому, что ей не больно. Но потом реальность вернулась, и Винокуров разжал пальцы и безвольно рухнул на пол. Соня тоже не удержалась на ногах — соскользнув по стене на паркет, она завороженно смотрела, как из дыры во лбу принца поднимается светло-зеленый дымок. Теперь Рекиген был мертв уже окончательно — разрушенная оболочка больше не могла служить пристанищем для Винокурова, и он был вынужден вернуться обратно.

Кажется, Соня заплакала. Кажется, Лефевр подбежал к ней и сел рядом. Кажется, он хлопал ее по щекам и что-то говорил — Соня смотрела, как движутся его губы, и не могла разобрать ни слова. А потом Лефевр вытащил из кармана кусок разрыв- камня, и, ощутив резкий запах открывшегося туннеля в пространстве, Соня с невероятной отчетливостью поняла, что эта часть ее истории закончена.

Соня окончательно пришла в себя в кабинете Лефевра — она обнаружила, что стоит у окна и смотрит на улицу. Дом и заснеженный сад были накрыты золотистым полупрозрачным куполом, свечение, исходящее от него, медленно колыхалось, перетекая сияющими волнами и не позволяя рассмотреть, что происходит на улице. Часы на каминной полке мелодично пробили семь утра — значит, город давно проснулся, стряхнул оцепенение, навороженное страшной ночью, и в ужасе смотрит на содеянное.

— Алита, — негромко окликнул Лефевр. — Алита, лучше отойди оттуда.

— Почему? — спросила Соня, послушно отступив от окна. Лефевр, который резкими движениями выбрасывал из сейфа какие-то свертки, объяснил:

— Могут начать стрелять. Этот купол еще продержится… какое-то время. Но лучше отойти.

Соня покорно прошла по кабинету и опустилась на диван. В голове царила какая-то звонкая пустота. Ни о чем не хотелось думать: мысли крутились обрывочными бессвязными клочками. Винокуров сумел прорваться в Сузу… Занял тело Рекигена… Огюст-Эжен застрелил его… Наконец, когда способность размышлять здраво все-таки вернулась к Соне, первой мыслью было: «Несчастный Рекиген. Он не заслужил такую участь».

— Стрелять? — переспросила она, чувствуя вязкую тошноту, оставленную на память о путешествии с помощью разрыв-камня. — Кто?

— Там сейчас вся полиция города, — объяснил Лефевр. Один из свертков разорвался, и на ковер со звоном высыпались тусклые золотые кругляши монет. — Армия, опорные отряды инквизиции. Я ведь убил его высочество Рекигена и взял тебя в заложники.

Он выпрямился, наконец, обнаружив искомое, и обернулся к Соне. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, и Соня вдруг поймала себя на мысли, что видит Лефевра в последний раз. Этого не могло быть, она не собиралась с ним расставаться — но чувство прощания было огромным и жгучим.

— Но ведь Рекиген был одержим… — испуганно прошептала Соня. С ресниц сорвалась первая слезинка, но она ее не заметила. — Он перебил всех во дворце. Ты… ты же спас меня и остальных. Это просто надо объяснить. Ахонсо простит.

Лефевр усмехнулся.

— Это уже не важно. Я убил наследника престола. Алита, послушай…

— Соня, — перебила она. — Меня зовут Соня Тимофеева. Винокуров сказал. Огюст- Эжен, это ведь… — Соня замялась, подбирая правильные слова. — Страшное недоразумение. Тебя надо наградить, а не стрелять.

Лефевр печально покачал головой. Соня вдруг заметила, что темные жесткие кудри на его висках тронуло сединой — еще совсем недавно этого не было. Она зажмурилась и закусила губу: боль и жалость накатили на нее и смяли.

— На Земле сейчас зима, — медленно проговорил Лефевр. — Возьми одежду Бригитты. И деньги. Золото — оно ведь везде золото.

— Я никуда не пойду, — твердо сказала Соня, не глядя на него. — Я тебя не оставлю, Огюст-Эжен. Если мы живем, то вместе. И умираем тоже… Вместе.

Лефевр приблизился к ней и, помедлив, осторожно обнял, словно боялся причинить боль. Только теперь Соня поняла, что правая рука до сих пор почти не слушается, что все тело ломит, что в висках грохочет пульсирующий набат.

Потом она поняла, что Лефевр собирается отправить ее домой. Что он нашел-таки способ.

— Я очень тебя люблю, Соня, — негромко сказал Лефевр. — Ты должна жить.

Он с прежней осторожностью помог ей сесть и быстро покинул кабинет — должно быть, отправился за одеждой. Некоторое время Соня слушала, как где-то далекодалеко, на улице, шумит толпа — словно бескрайнее холодное море — а потом разрыдалась так, как никогда не плакала прежде. Жить? Вернуться в мир Никитосов и Винокуровых, где не найдется ни помощи, ни защиты, ни любви? Что она там будет делать?

Ответ пришел откуда-то со стороны, четкий и ясный:

— Сражаться. Ты будешь сражаться.

Соня понятия не имела, кто это говорит, но слова прозвучали в ее голове с такой железной уверенностью, что она и не подумала сопротивляться. Говоривший передал ей свою непоколебимую твердость; Соня кивнула и спросила:

— А Огюст-Эжен? Он сможет пойти со мной?

— Нет, — отозвался говоривший. Только сейчас Соня поняла, насколько у него приятный и мелодичный голос. — Нет, пройти сквозь врата сможешь только ты. У тебя отняли имя, но ты его вернула. У тебя отняли жизнь, но ты ее найдешь. Назови свое имя и входи.

Возникший на пороге Лефевр замер, глядя, как глиняный шарик с неторопливой величавостью выплывает из темного бумажного пакета, в который был помещен на хранение. Он медленно поднимался к потолку, постепенно наливаясь золотым огнем, он грел, но не опалял, и он пел. Он был не просто артефактом — умерший и оживленный, он был точкой соприкосновения всех возможных миров.

И он был радостью.

Соня смотрела на него и смеялась. Свет ложился на ее заплаканное лицо мягкими сияющими мазками, превращая девушку в огненного духа. Лефевр не мог оторвать от нее взгляда, и чувство потери — жесткое, окончательное чувство — уже не имело над ним власти. Соня отправится домой, Соня будет жить: это было самым главным.

— Имя! — пел артефакт. — Назови свое имя и входи.

И тогда Соня сделала шаг назад и обернулась к Лефевру. Несколько пронзительных долгих минут они смотрели друг на друга, и сияние артефакта стало угасать, а музыка отдалилась. Соня подошла, и Лефевр понял, что она уже не здесь и не с ним.