Пограничник против Абвера, стр. 31

Абакумову, как креатуре Сталина, просто необходимо на первых порах доказать свою эффективность, нужность.

Раздался телефонный звонок местного телефона. На столе телефонов было три. Светлов снял трубку.

– Да, слушаю. Иду.

Светлов сказал Федору:

– Ты не скучай, мне человека встретить надо.

Оставшись один, Федор подошел к окну. Перед ним простиралась большая Лубянская площадь, в центре – памятник Дзержинскому, слева – крыши ЦК ВКП(б).

На площади редкие машины, почти все с военными номерами. Уже значительно позже, в своем времени, Федор слышал байку о том, что с Лубянки в Кремль вел подземный ход, которым пользовался Берия. О подземных ходах и укрытиях ходили мифы, частично обоснованные, вроде укрытия для Генштаба или тайной линии метро, ведущей из Кремля за город.

Ждать пришлось долго. Федор заскучать успел.

Потом в кабинет вошел Светлов, а вместе с ним офицер в звании лейтенанта.

– Багрянцев, – представился он Федору. – Можно просто – Бугор. Вместе служить будем?

– Вроде того.

Парень Федору сразу понравился. Улыбкой, простым обращением. Среди сотрудников НКВД – редкость. У них лица обычно суровые, озабоченные.

– Отлично. Познакомились, теперь едем.

Вышли через другой подъезд в переулок. Здесь их ждала черная «эмка» с зашторенными задними окнами.

– Садитесь.

Светлов уселся спереди. Водитель не спрашивал, куда ехать. Пока ехали, Багрянцев и Федор молчали, каждый смотрел в окно. Было интересно посмотреть на военную Москву. Окна в домах заклеены крест-на-крест бумагой. Прохожих мало и большинство в военной форме. А вот разрушений от бомбежек Федор не заметил.

Машина выбралась на Горьковское шоссе, на восток от столицы. Ехали долго, часа полтора. Как заметил Федор, уже миновали Московскую область и въехали во Владимирскую. Почти сразу свернули с шоссе, потряслись с полчаса по грунтовке. У шлагбаума с часовым легковушка остановилась.

– Прибыли, выходим, – сказал Светлов. – Какое-то время будем находиться здесь.

Он проводил их в штаб, где их отметили в книгах учета. Как понял Федор, здесь располагалось учебное подразделение. Когда шли к казарме, Федор видел бойцов, а также молодых парней в гражданской одежде. Мысли по этому поводу были, но он их держал при себе. Язык мой – враг мой. Нигде эта поговорка не была так актуальна, как в спецслужбах.

Для командиров казарма была небольшой, отдельной от бойцов. Несколько дней прибывшие командиры были предоставлены сами себе. Каждый день прибывали из разных округов и ведомств все новые сотрудники, большинство – младший комсостав, от лейтенантов до капитанов. А потом начались занятия. Многие командиры попали в НКВД по направлению партийных или комсомольских организаций, прямо с рабочих мест. Образование начальное или среднее, после военных училищ меньшинство. При наборе в НКВД упор делали на пролетарскую сознательность и классовое чутье, вещи неосязаемые. Они писали с ошибками, а специальных методов работы спецслужб не знали, только азы. Преподавали опытные практики. Основы оперативной работы, структура и методы работы немецких разведывательных органов, принципы радиопеленгации, вербовку осведомителей, да много чего еще. Для некоторых такая учеба была откровением. Федор же для себя ничего нового не узнал. По сравнению с погранучилищем, которое он закончил, – академия против церковно-приходской школы. Но старательно конспектировал.

Были практические занятия, стрельба, физподготовка. Федор понял, что Абакумов зря времени не теряет, к моменту официального приказа о создании СМЕРШа хочет иметь уже подготовленные кадры, костяк. И проверить учебное подразделение никто не вправе. Управление Особых отделов – закрытая тема даже для НКВД, особо секретная структура.

Из парней в гражданском тут же готовили диверсантов и разведчиков, планируемых для заброски в немецкий тыл. Периодически проводили тренировки, одинаково полезные обеим сторонам. Группе будущих диверсантов ставили задачу проникнуть на охраняемый объект, а группе контрразведчиков – их обезвредить на путях подхода, не дать произвести подрыв. Боевые мины, конечно, не использовались, имитация взрывпакетами. Но в остальном взаправду. С силовыми задержаниями, преследованием. Никто не хотел уступать, иногда до рукопашных доходило, но без членовредительства. Диверсант по-любому должен был замаскироваться, пройти, выполнить задание. Случись задержание настоящими немцами – отбиться, со стрельбой или без, и уйти. После учебных акций следовал разбор «полетов». Обе стороны делали ошибки, но с каждой неделей их становилось меньше.

Федор приятельствовал с Багрянцевым. Парень умный, все на лету хватал, сильный физически. Только знаний специальных было мало. После школы и срочной службы в конвойных войсках по комсомольской путевке в НКВД попал. Потом краткосрочные курсы – и в военную контрразведку. Успел послужить год в Подмосковье. Даже в нескольких боях участвовал, когда возглавил атаку вместо погибшего командира роты.

Иногда Федор делился знаниями. Например, с пеленгаторами в учебной группе не успел столкнуться никто. А Федор имел опыт, как говорится, из первых рук, от одного из разработчиков. Алексей, так звали лейтенанта, слушал, задавал вопросы.

Иные ставили Федора в тупик, не хватало радиотехнических знаний, но он же не технарь.

А потом все услышали по радио голос Левитана об окружении и разгроме немецкой группировки фельдмаршала Паулюса под Сталинградом. Ликованию военнослужащих не было предела. Командование объявило торжественное построение, поздравило бойцов и командиров с военной победой. Конечно, славили Сталина как великого Верховного главнокомандующего.

После построения дали отдых, а на ужин – компот и булочки, которых бойцы не видели два предшествующих года. Подошло первое января 1943 года. И вновь новость – о введении в Красной Армии погонов. Некоторые военнослужащие недоумевали. Как же: погоны были в царской армии, в гражданскую офицеров презрительно называли «золотопогонниками». А тут – погоны, гвардия… Но мысли держали при себе.

И занятия, занятия. Не со всеми постулатами Федор соглашался. Вот взять методы допроса. Главное было – получить признание как главное доказательство вины. А Федор считал – важнее улики, вещественные доказательства. Кроме того, выбить пытками признание несуществующей вины можно у любого. Пытки законом не запрещались, потому как признавший вину все равно долго не жил, максимум несколько дней, до заседания Особого совещания, у которого вердикт был один – расстрел.

Федор полагал, что главное – сломать разведчика или диверсанта психологически. Допрос – это всегда противостояние двух сторон. Удастся морально сломать противника, можно получить важные сведения. Понятно, что цель любого допроса – получить данные о вражеской группе, сообщниках, пособниках, способах связи, переданных данных. Но сломленного психологически можно склонить к сотрудничеству и, чем черт не шутит, вести через перевербованного агента радиоигру. В начале войны этим пренебрегали, а зря.

Вполне возможно поставлять в немецкий радиоцентр дезинформацию, очень похожую на реальные данные. Конечно, немцы перепроверят по другим источникам. А если таких источников, работающих под контролем нашей контрразведки, несколько? Разведданные стекались в штабы армий, групп армий. На основании добытых разведкой сведений делались прогнозы о дальнейших действиях противника. В попытке противодействовать начинались передвижения войск, подтягивание резервов из тыла. А удар приходился в другое место – прорыв на ослабленном участке, успешное развитие наступления.

Игра тонкая, но эффективность высокая, исчисляемая тысячами жизней бойцов, сохраненной боевой техникой.

Наступила весна, на фронтах – затишье. А как наступать или вести активные боевые действия, если после снежной зимы все дороги развезло, в траншеях воды по пояс? Подвоз продовольствия, боеприпасов обеим воюющим сторонам затруднен до чрезвычайности. Даже самолеты летали редко, аэродромы в большинстве с грунтовым покрытием. Но и здесь у немцев преимущество. Наладили выпуск решетчатых металлических листов, соединенных между собой, укладывали на взлетно-посадочную полосу. Не всякий бомбардировщик такая полоса выдержит, но истребители и штурмовики летали.