Примкнуть штыки!, стр. 67

Шинели на курсантах стали промокать, одеревенели, отяжелели. Воронцов поднял воротник и вскоре почувствовал, что холодное и жёсткое сукно натирает шею. Он расстегнул крючок и верхнюю пуговицу. Так стало холоднее, но шею больше не натирало. Дождь накатывал волнами, мелкой пылью накрывал деревья, почерневшие будылья бурьяна и крапивы и их, курсантов, бредущих гуськом в этом кромешном сером пространстве.

Вскоре они набрели на тырло. Сосновые столбы с отпавшей корой, такие же старые берёзовые и осиновые жерди, перевязанные свежими ивовыми жгутами. Тырло, видать, подновили весной, перед самой войной. Вытоптанная, ископыченная до ям земля с лепёшками застарелого навоза. Летняя колхозная дойка. В углу тырла, притулившись к сухому дереву, чтобы не рухнуть, стоял навес. Под навесом беспорядочно свалены какие-то ящики, несколько ржавых вёдер и грязная ветошь.

Смирнов передёрнул плечами и с надеждой окликнул шедшего впереди Воронцова:

– Делать нечего, придётся сделать привал здесь. Собачий холод. Хоть обсохнем немного. А, Сань? Да и до Угры тут, видимо, рукой подать.

Дождь с каски капал на воротник шинели, просачивался через рыхлое мокрое сукно и холодной струйкой стекал между лопаток. Струйка с каждым шагом становилась всё холоднее и холоднее.

– В траншее сейчас тоже не мёд, – буркнул Селиванов, всё время молча шагавший позади, немного отстав, – так приказал Воронцов.

– Германам вон всё нипочём, – отозвался Смирнов, замедлив шаг и явно не желая идти дальше. – И в дождь, гады, прут. А после боя горячий кофей из термосов пьют.

– У них техника. Они – в танках, бронемашинах. Им за шиворот не каплет. А тут… – Селиванов подошёл к ним. – Ты, Смирнов, прав, тут и портянки просушим.

– Хватит вам трепаться, – сказал Воронцов. Он понял, что Смирнов и Селиванов ждут его решения. – Слышите, что там творится?

– Сань, – не выдержал Смирнов, – когда тебя командиром назначили, ты сразу стал хуже Гаврилова. Тот хоть по делу орёт…

– А я вообще не ору.

– Да. Но хочешь продемонстрировать своё превосходство. У тебя даже на спине написано: я – командир, а вы будете делать то, что я скажу.

– У тебя плохое зрение, – сказал Воронцов. – У меня на спине написано: привал.

Место было слишком приметным. Воронцова беспокоила именно эта открытость места, где они могли стать слишком лёгкой мишенью для противника, если он следит за их передвижением. Но когда он увидел в углу тырла навес, ноги сами понесли его туда, на тот квадратик сухого пространства, не пронизанного дождём, где сверху не капало, а под ногами не чавкало и не сопело. Шинель превратилась в холодный склеп, но всё же именно она удерживала тепло. «Хорошо, что не промокла повязка», – думал он. Но рана от холода начала ныть. В какое-то мгновение в глубине его души, которая, казалось, тоже начала промокать и замерзать на пронизывающем ветру, шевельнулось: «Сейчас бы уже в Подольске был, в госпитале, в тепле…» Из этого липкого состояния его вывел голос неунывающего Смирнова. Как хорошо, что он рядом!

– Ящики, командир. Совсем сухие. Хоть на лучины коли. Береста вот… А давайте, братцы, костерок сголомаздаем! Вот и кирпичики тут имеются. Что тут скажешь, полевая походная кухня в разобранном виде… – И Смирнов вытащил из кучи хлама две кирпичины, разложил их и начал складывать между ними мелкие щепочки. – Тушёнку разогреем, кипяточку поставим. Тушёнка – халявная. Вода вон тоже дармовая. Это, конечно, будет не кофе из термоса, но и не вода из лужи. Так что, ребята, наша жизнь хоть и дала ощутимую трещину, но ещё не раскололась пополам.

Смирнов собирается разжечь костёр. Костёр… Какой, к чертям, у немцев под носом костёр? Смирнов самоуправствует. Нельзя ему позволять разжигать костёр… Но у Воронцова уже не было сил отказать и своим товарищам, да и себе тоже, в возможности хоть немного посидеть в сухом, погреться, может, даже и просушиться хоть как-то.

– Хорошее тут место для летней дойки, – сказал Воронцов, уже спокойно наблюдая за тем, как ловко, быстро и правильно Смирнов собирает костерок. – Водопой – рядом. Луга кругом вон какие… И мошкары, видимо, не так много. Место-то открытое – продувает.

– Кому что, а колхознику и в тырле рай, – усмехнулся Смирнов и сдвинул на затылок каску, с которой всё ещё капало, будто и она тоже пропиталась дождём.

– Если бы не дождь… Место тут красивое. У нас такие же места, очень похожие. – И Воронцов машинально пристроил к «шалашику» сержанта и свою щепочку, отломанную от ящика, а потом, будто очнувшись, вторую, третью.

– А ты что, Воронцов, действительно до войны в колхозе работал? – спросил Селиванов и закашлялся.

Селиванова знобило, руки посинели, и он едва шевелил пальцами.

– Да как сказать… В институте учился. Первый курс агрофака. Ещё как следует и не понял, что это за наука.

– Значит, на агронома учился?

Воронцов кивнул.

– А я на учителя. Истфак. Тоже только первый курс закончил.

– Учёные вы, смотрю, ребята. – Смирнов чиркнул спичкой. – Хорошо, что спички ещё сухие. Ещё бы километр-два прошли, и костёр зажечь было бы нечем. А я в строительном техникуме грыз свой кусок гранита науки.

– После войны много строить придётся, – сказал Селиванов, почти закрывая своими синими ладонями разгорающееся пламя. – Как бомбёжка, вон сколько домов рушится. Метровые стены, а всё – вдребезги. Вот работёнки тебе будет!

– А ты, Селиван, – сказал Смирнов, – окончишь свой истфак и будешь рассказывать детям, а может, ещё и нашим внукам, как мы тут, на Извери, перед немецкими танками… в штаны пускали.

– Интересно, а что ты им на самом деле расскажешь? – Воронцов подбросил в огонь очередную щепочку, заранее приготовленную им, как раз туда, где пламя, осмелев, особенно жадно поедало и разрушало «шалашик», старательно выложенный ими.

– А ему напишут. Учебник напишут, где, чёрным по белому – так, мол, и так. Он и будет дуть по писаному, как попка.

– Может, тот, кто учебник напишет, от войны сейчас в каком-нибудь Ташкенте прячется! – возразил Селиванов.

– Ну да, в эвакуации.

– А так и будет.

– Так он же правды не напишет!

– Конечно, не напишет. Нашу – не напишет. А свою – напишет. Она для него важнее в тысячу раз.

– И приятнее, чем то дерьмо, которое мы сейчас нюхаем.

– А кому ж она, такая его правда, нужна?

– Это, Селиван, другая тема. А наша правда вряд ли кому понадобится. Сань, расскажи-ка учителю истории, какую ты правду в овраге видел?

– Хватит. От этих разговоров легче не станет.

– Вот видишь, правду-то мы знаем…

Все замолчали и долго сидели так, молча. Никто не хотел смотреть друг другу в глаза. Из покрасневших, распухших от холода ладоней Селиванова выскользнуло вверх острое, трепещущее пламя, разрослось в один миг, озарило их лица, заиграло, отражаясь в потемневших, одноцветных усталых глазах.

– В танке, братцы, тоже воевать плохо, – вдруг сказал Селиванов, и все сразу вспомнили обгорелые трупы немецких танкистов в опрокинутых, развороченных взрывами танках: бесформенные куски дымящегося мяса, скрюченные руки, оскаленные зубы…

После гибели второго номера Селиванов стал угрюмым, замкнутым. В разговорах обычно не участвовал, молча слушал, иногда даже не смотрел на говоривших, и, казалось, думал своё. Получая приказание, неуклюже козырял и покорно шёл исполнять. Похоже, что ему было всё равно, какое приказание сейчас услышит, что придётся делать. Рвения особого не проявлял, но и отказа от него не слышали. Помкомвзвода Гаврилов, наблюдая за ним, как-то сказал Воронцову, когда в окопе они остались одни: «Задумался твой пулемётчик. Хреновая примета. Таких пуля в первую очередь подбирает. Ты его береги». Молчун, молчун, а тут вот разговорился. «Может, – подумал Воронцов, – так на него подействовал тот бугай в кавалерийской форме, которого ему пришлось колоть штыком?» Селиванов пристроил возле столба свой карабин и принялся ломать ящики.

– Значит, если бы не война, то ты, Воронцов, был бы агрономом, – сказал он задумчиво. – Тоже очень хороша профессия. Благородная. Нужная. Чтобы земля хлебом пахла… Ты, Смирнов, дома бы строил. Я хотел стать учителем. И ничего у всех нас не вышло. Встретились мы в военном училище, в форме, о которой никто из нас не думал даже мечтать.