Примкнуть штыки!, стр. 50
– Макуха, а ну-ка, резани по мосту.
Курсанты расширили участок траншеи сапёрными лопатами, установили на уступе «максим». Курсант Макуха заправил ленту и дал несколько коротких пристрелочных очередей. Лента, дрожа, рывками уходила в приёмник. На землю сыпанули пустые гильзы. Каждый третий патрон был с трассирующей пулей, а потому, хорошо видя след уходящих к мосту трасс, пулемётчик тут же корректировал свой огонь.
Гаврилов посмотрел в бинокль, сказал:
– А теперь возьми чуть ниже, по понтонам. Видишь, внизу грузовики? Три очереди!
Макуха пристреливал пулемёт короткими очередями. Гаврилов корректировал, не отрываясь от бинокля. Три коротких очереди и вслед за ними три-четыре длинных – по колёсам, по моторам и бензобакам, по распахнутым в крике ртам чужих солдат, по ключицам и ступням, по доскам настила, по колесоотбойному брусу и – снова по зелёным каскам, по живой, дрожащей плоти.
– Молодец, Макуха! А теперь немного правее. Ещё очередь! Ещё туда же! Забегали, суки! Как вошки в плошке!..
Курсант Макуха дал ещё несколько очередей, оглянулся на конец ленты, выползший из металлической банки, вытер напряжённую слезу, снова надавил на спуск.
– А ты, Макуха, хороший пулемётчик!
– Есть трошки.
– Трошки… – И, не отрываясь от бинокля, Гаврилов сказал: – Вон, лежат крестники твои. Всю обочину завалил. Хочешь посмотреть?
– Да нет, я и так вижу. Скоро и они нас засекут.
– Конечно, засекут. А ты как думал? – Голос Гаврилова был спокойным. – Но пока им не до нас. Раненых собирают.
Правее часто били два трофейных миномёта. Мины со свистом уходили за Угру и рвались там где попало. Сразу можно было понять, что огонь вели не артиллеристы. И Гаврилов подумал: «Сюда бы сейчас Войцеха Велика, он бы им ерша задрал». Тем временем миномёты забросили за реку ещё по нескольку мин и замолчали. Либо боеприпасы закончились, либо стрелки всё же решили поменять прицел. И тут же короткими очередями начал стрелять «дегтярь».
Гаврилов вытащил из чехла сапёрную лопату и, оставив одного курсанта возле пулемётчика, с двумя другими, которые всё это время вели беглый огонь из винтовок, отполз правее метров на пятьдесят. Там они начали спешно отрывать окоп для запасной позиции. Когда окоп был готов, в него перетащили «максим» и коробки с лентами. Едва успели покинуть старую позицию, неподалёку, видимо, пристрелочные, легли несколько снарядов. Один попал в сосну, разорвался вверху. Осколками осыпало не успевших уползти в безопасное место курсантов. Охнул один их них, уткнулся лицом в бурую, сырую хвою. Товарищи подхватили его под руки, потащили к окопу. Раненого положили на дно окопа, начали тормошить, ещё не веря в то, что произошло.
– Серёга! Серёга! Ты что? Ты что, Серёга?!
– Положите его, – сказал Гаврилов. – Бесполезно. Готов.
Гаврилов снял с головы курсанта каску. Чуть ниже уха алела продолговатая ранка, из которой сильными толчками била тёмная кровь. Один из курсантов пытался зажать ранку, но пальцы его дрожали, соскальзывали, и кровь снова хлестала ключом. Понимая, что он уже ничего не сможет сделать для умирающего товарища, он заплакал. Слёзы текли по грязным щекам, капали с кончика носа.
– Серёг, ты что… Серёг!.. Что я твоей матери скажу? – И вдруг закричал петушиным мальчишеским голосом: – Надо его перевязать! Он ещё жив! Что вы смотрите! Давайте бинт!
– Оставь его. И возьми винтовку. – Гаврилов оттолкнул в сторону курсанта, выпрямил неловко подвёрнутую ногу убитого, сложил на груди руки и закрыл каской побледневшее, освобождённое от страха и страданий лицо.
Распроклятый день. Он и начинался как попало, и теперь вот… Наступление… На поле погиб Денисенко. Снайпер попал ему в плечо, разрывная пуля раздробила ключицу, разворотила мышцы, и в глубокой ране среди осколков костей и обрывков одежды хлюпал кончик лёгкого, пенилась кровь. Гаврилов полз впереди. Закричали. Он вернулся. Пока подполз, Денисенко потерял сознание. Он увидел его жуткую рану и в первое мгновение даже растерялся. На опушку спасительного леса он приволок его уже мёртвого…
– Всем углубить окопы! – приказал Гаврилов и первым взялся за лопату.
– Они нас засекли. Теперь не успокоятся, пока не перебьют всех. – Курсант, зажимавший рану убитого, вытирал о полу шинели окровавленную руку. Рука его дрожала. Голос тоже.
– Мы не можем оставить занятых позиций без приказа, – твёрдо сказал Гаврилов и принялся выбрасывать за бруствер песок и коренья.
– Тогда, товарищ старший сержант, разрешите похоронить Серёгу?
Курсанты были незнакомые, видимо, из второй роты. Летний набор. Вчерашние десятиклассники.
Гаврилов ответил не сразу. Он высунулся из окопа, оглянулся на незнакомого курсанта из Второй роты и указал на сосну:
– Отрой могилку там, под деревом. Место приметное. Глубоко не копай. Некогда. Постой-ка, давай помогу. – И он подхватил убитого в охапку, как носят спящих детей, перебежал к соснам и так же бережно положил на сырую хвою.
– Здесь ему будет хорошо лежать. Чисто, сухо. Давай не мешкай.
– Спасибо, товарищ старший сержант. – Курсант уже не всхлипывал, а только шмыгал носом. Да руки его по-прежнему дрожали мелкой дрожью.
– За это не благодарят. Что, дружили? – И Гаврилов кивнул на убитого.
– Мы с Серегой из одной деревни. Его мать, Тамара Даниловна, у нас в школе преподавала русский язык и литературу. Просто не представляю, как я теперь явлюсь домой, что ей скажу?..
– Ещё на штык и – хватит. И лицо чем-нибудь накрой.
Гаврилов похлопал курсанта по плечу. Тот, стоя на коленях, ровнял дно могилки.
– Поскорей бы наши пришли. Что они так долго? А, товарищ старший сержант?
– Скоро придут.
В тылу гремело. Резко били винтовки, стучали пулемёты. Бахали гранаты. Там шёл ближний бой. Значит, сошлись. И не понять было, приближается бой к Угре или, наоборот, удаляется. Иногда казалось, что вот-вот послышатся шаги бегущих. А иногда – что стрельба откатывается в глубину леса, в тыл, к деревням.
– Товарищ старший сержант, – сказал Макуха, – две ленты осталось.
– Вот что: пока замри. Следи за левым флангом. Могут обойти со стороны леса. Если наших там никого нет, они попытаются обойти нас именно оттуда.
«Дегтярь», стрелявший короткими очередями на правом фланге, тоже замолчал.
Курсанты вслушивались в звуки боя в тылу. Миномётный обстрел там немного утих. Но орудия продолжали бить с методичным упорством. Снаряды рвались у дороги и в глубине. Вот и пойми, что у них там происходит.
Курсант за сосной стучал лопатой, рубил сосновые корни, шмыгал носом, что-то тихо пришёптывал и подвывал.
– Ты давай лучше окопом займись, – снова окликнул его Гаврилов. – А то закопать не успеешь.
В тылу снова захлопали, завыли миномёты, и всё потонуло в клёкоте мин и гуле разрывов.
– Похоже, там, на дороге, прихватили наших, – сказал курсант, лежавший с винтовкой справа от пулемёта.
Макуха протёр пулемёта, сунул тряпицу в карман и спросил:
– Что будем делать, если они нас отрежут? А, товарищ старший сержант?
– Тихо! Кто-то идёт. – Гаврилов вскинул автомат и вскоре опустил его.
Через заросли малинника и жимолости продирался сержант Воронцов. В руках у него был немецкий автомат, а на боку болталась гранатная сумка. Раньше этой сумки Гаврилов у него не видал.
– Гаврилов? Ты? – закричал он ещё издали. – Приказ на отход! Уходим! Кто тут ещё, кроме вас?
– Кто-то стрелял левее, вон там. Видимо, пехотные.
– Всем уходить!
– Что, Воронцов, драпаем назад?
– Приказано отходить. Мы – в группе прикрытия.
– Сплошная везуха, – усмехнулся Гаврилов.
– Я думал, тебя убило, – вдруг признался Воронцов, глядя в лицо помкомвзвода. – Там, на поле.
– Я думал, нам всем там амбец.
– Ладно, давай поживей. Артиллеристы уже ждут. – И Воронцов махнул автоматом в сторону шоссе.
Они быстро сняли со станка «максим», взвалили на плечи его тяжёлые части и покинули окопы. Как только курсанты исчезли за деревьями, к брошенным окопам прилетела маленькая птичка с сизыми крылышками, уселась на ветку орешины и долго разглядывала свежевырытый окоп, россыпь гильз и ровно насыпанный одинокий холмик под сосной.