Примкнуть штыки!, стр. 33

Он понял, что выжил и на этот раз. И теперь надо было откапываться. Потом надеть каску, она к тому времени остынет, и затянуть потуже ремешок. Найти гранаты и котелок. Где они? Они сейчас важнее всего на свете. Всё завалило комьями глины, дёрном и рыжим песком. Бруствер, накануне с таким тщанием выложенный на запад, северо-запад и юго-запад, смахнуло взрывной волной, и теперь надо было насыпать новый и хорошенько замаскировать его ветками и травой. Пока не началась танковая атака. Когда начнётся, будет поздно.

Воронцов рывком расстегнул брезентовый чехол, вынул лопатку и принялся выбрасывать наружу землю. Его завалило почти по пояс. Винтовка стояла в углу. Он протёр запорошённые песком плаза и вдруг увидел, как самолёт с жёлтым грязным брюхом и чёрно-белыми крестами на угловатых плоскостях снова вынырнул из-за обрубков деревьев, беззвучно, как в немом кино, качнулся над лощиной, опять выбросил свой чудовищный помёт и косо взмыл вверх. Землю дёрнуло в сторону, окоп наклонило набок. По лицу хлестнуло землёй, обожгло, стало душить. Выедало глаза. «Да я ведь ничего не слышу, – догадался он, проводив взглядом стремительно скользящий над верхушками деревьев угловатый силуэт пикировщика. – Вот почему кровь из ушей… Лопнули перепонки». И они ещё не улетели. Они ещё бомбят. Они ещё не оставили намерения достать его, разорвать взрывной волной или зарубить осколком. Его, последнего неубитого в этой траншее, заваленной глиной и обломками деревьев.

Кровь текла изо рта, из носа. Он утирался её рукавом и пытался рассмотреть её цвет. Кровь была чёрной, перемешанной с землёй. Откуда во мне земля? Земля хрустела на зубах, ею были забиты ноздри и, казалось, уши тоже. Вот почему я не слышу… Земля… «Земля!» – хотелось закричать ему, чтобы избавиться от неё, от этой тяжёлой земли, которая, казалось, вот-вот станет его плотью и сутью. Но вместо крика он, давясь и напрягаясь в невероятных судорогах, едва-едва простонал:

– З-а-а-а!.. З-за-а-а!..

Он закашлялся, и тут же его стошнило какими-то багровыми сгустками. Он тупо смотрел на них, и они казались ему чужими и отвратительными. Сразу стало легче дышать. Земля ушла из него. Он её попросту выблевал. Выблевал вместе с частью самого себя. С той частью, которую презирал, особенно в последнее время.

– Зем-ля… – услышал он чужой голос. – Зем-ля! Хер тебе!

Самолёты улетели. Они больше не появлялись над дымящимися обрубками искалеченных деревьев. Улетели. Теперь действительно улетели. Земля ушла… И он немного слышал. Слышал, как моторы стали удаляться и вскоре пропали за лесом. В ушах звенело: кто-то, как заведённый, бил и бил молотком на камне бутылки, и стёкла со звоном разлетались вокруг, попадая в глаза и в уши…

Воронцов отвинтил крышку фляжки, сделал глоток. Вода оказалась солёной, так что от неё даже щипало губы. Он выплюнул её и сделал ещё один глоток. Теперь в ней не чувствовалось привкуса крови, и он почувствовал её облегчающую свободу. Послышался какой-то странный дальний свист и шорох. Два звука, пытаясь слиться в один, как будто обгоняли друг друга. «Так начинается артобстрел», – мигом сообразил он. Но никакого артобстрела не было. Воронцов вдруг понял, что странные звуки, похожие на шелест и свист снарядов, рождаются и живут в нём самом. Он что, контужен? Неужели он контужен?

– Хер тебе, – сказал он уже спокойно, только чтобы окликнуть себя, и звук собственного голоса пронёсся по его телу пронзительной болью, словно его всего, с ног до головы и по всему позвоночнику, проткнули проволокой, а потом потянули за неё резкими сильными рывками.

Остатками воды он промыл глаза. Огляделся. Курсанты, пережив первую бомбёжку, выползали из заполненной смрадом и ужасом траншеи, откашливались, откапывали оружие. Вытаскивали живых и мёртвых товарищей.

– Кто живой? – носилось над изуродованной траншеей.

– Братцы! Кто живой?

– Второе отделение! Кто живой?

Воронцов понял, что этот крик, крик о живых, означал отбой воздушной тревоги, конец бомбёжки. Впоследствии он в этом не раз убедится. Пережившие смерть, они тут же пытались освободиться от другого ужаса – одиночества. Потому что собственную жизнь они воспринимали как чудо, как случайность. К тому же требовалось подтверждение того, что он жив. Мертвы – другие. И части тел, торчащие из-под дымящихся глыб, какие-то лохмотья, развешенные на обрубках берёз и не похожие на одежду, не принадлежали ему. Он даже не ранен. Только контужен. Но не настолько серьёзно, чтобы идти в санчасть к лейтенанту Петрову. Если лейтенант Петров жив.

– Кто остался живой?

Кто-то со всхлипом, с икотой, переходящей в последние хрипы, стонал. Кто-то нещадно, матерно ругался, ругал всех подряд, и своих, и чужих, и авиацию, и артиллерию, и свою винтовку, против которой у немца автомат. Кто-то сказал тихо:

– Отходит. Надо будет прикопать.

– Тут не положено.

– А где положено? В Москве? На Красной площади?

И вдруг:

– Москва-то, братцы, говорят, эвакуируется. Слыхали?

– Брехня.

– Начальство семьи свои вывозит.

– Несите его в деревню. Там яму выкопали. Для всех. Там всем места хватит.

– Вот и отвоевался стрелок. А всё говорил: я в первом же бою орден получу! Нога-то его где?

– Вон, на бруствере лежит.

– Зачем ему теперь нога? Разве что для счёта.

– Заткнись, трепач. Завтра, может, тебе вот так же голову отшибёт.

– Может, и мне. Меня, если что, далеко не носите. Напрасный труд. Где повалюсь, там и прикопайте.

– Нога-то не его. По сапогу похожа на Нифонтова. Он так каблук сбивал. Нифонтов! Где Нифонтов? Кто-нибудь видел Нифонтова?

– Копай глубже, может, и увидишь.

– Да что тут копать? Прямое попадание… Всего раскидало. Точно, Нифонтов. Его сапог. Вон, подковка с медным гвоздём…

– Вон и Ваньку Гурьева убило. Вернулся в свою Журавлиху…

– А это кто?

– Расстегни шинель… Там, на внутреннем кармане надпись…

Двое из их взвода, в оборванных, окровавленных шинелях, не дожидаясь помощи и перевязки, побрели в тыл. Они шли, спотыкались на комьях земли и кореньях деревьев, которые, вывороченные из земли взрывами, торчали там и тут, как арматура, падали, снова поднимались и, вытянув вперёд руки, словно слепые, потерявшие поводыря, но не потерявшие надежды, брели дальше. Курсанты провожали их злыми, завистливыми взглядами и думали: легко отделались, сегодня к вечеру будут в Подольске…

Туда же, в тыл, стали выносить и других раненых. Военфельдшер Петров и несколько курсантов складывали их в ряд под берёзой. Им помогал пожилой боец из взвода старшины Нелюбина. Тот самый, случайно назначенный санитаром. Воронцов издали узнал его.

– Перевязывайте быстрей! Лейтенант, перевязывайте, грузите в машину и везите не медля в госпиталь! – командовал капитан Челышев.

Раненые кричали, стонали, кто-то без конца звал маму, кто-то просил воды, а кто-то – покурить. Их трясло, выворачивало. Другие умирали молча, словно стеснялись обременять немощью своей истаивающей жизни тех, кому повезло остаться невредимыми. Иные – даже не приходя в сознание. Никого ни о чём они уже не просили, потому что ничего им было уже не надо. Их не страшили ни опасность повторной бомбёжки, ни возможная, с минуты на минуту, танковая атака, ни вся война, которая заполнила огромное пространство и составляла теперь суть жизни людей на сотни, тысячи километров вокруг.

Во втором отделении тоже были потери. Бомба попала в бруствер траншеи на стыке с третьим отделением, разворотила окоп, в котором прятались двое курсантов. Селиванов и Краснов помогли Воронцову вытащить их полузасыпанные землёй тела и перенести к дороге.

– Убитых – в воронку. Расширьте внизу лопатами. Побыстрее, побыстрее. – Капитан Челышев торопил курсантов и бойцов. – Складывайте в ряд. Плотнее, плотнее. Сейчас ещё и артиллеристы своих принесут. Оставьте место.

– Сдвигай, ребята, левый фланг. Всех надо уместить.

– Да куда уж, и так плотно положили. Пускай бы артиллеристы своих в другую воронку…