Тот, кто меня разрушил (СИ), стр. 38
Отец откашлялся и отодвинул тарелку. Протерев очки салфеткой, снова надел их, как будто собирался как следует меня разглядеть.
— Вот и я о том же, Лара, — глухо сказал он.
Я следила за его взглядом, за тем, как он взволнованно дёргает себя за пуговицы. Мама замерла с вилкой у рта, не замечая одинокую слезу, зависшую на скуле.
Макс сжал мою руку и кивнул, подтверждая то, о чём я и сама догадалась. Лицо отца выражало гордость. Незаслуженную, но такую приятную.
Отец мной гордился. Да, именно так. Не чувствовал облегчение от того, что я не опозорила семью, не радовался, что я хоть чего-то добилась. Он мной гордился. Вот так вот, быстро и сразу, после одной фразы. Оказывается, такое случается. Мне чертовски повезло, что я сказала правду.
— Некоторые вещи даются нам легко, другие — с трудом, — начал отец и тут же замолчал, ссутулившись и всё ещё играя с вилкой.
— Суфле, — вдруг подхватила мама. — У меня ни разу в жизни не получилось нормальное суфле. Проваливается в центре, как будто кто-то на него сел.
— Стихи, — признался Макс. — Вообще их не понимаю, хоть сто раз читай. А с цифрами могу делать что угодно.
— А я не умею просить прощения. — Закрыв глаза, отец покачивался на стуле.
— Не надо, папа. — Вцепившись в скатерть, я судорожно сглотнула. — Прошу тебя, не надо.
— А я и не буду, не волнуйся, дочка. За некоторые вещи простить нельзя, незачем впустую переводить слова.
— Пожалуйста, папа, не надо.
Я задыхаюсь. От всего: от счастья, от лжи, от моей жизни.
Макс притянул меня к себе вместе со стулом и поцеловал в волосы. Мама сидела, опустив голову, её слёзы таяли снежинками на белой скатерти.
— А я умею делать суфле, — сказал Макс, и все мы посмотрели на него, удивлённо моргая.
— Правда? — удивилась мама.
— Нет, конечно, — фыркнул Макс, — я вообще не умею готовить. Только кофе. Хотя с тех пор, как познакомился с Парой, я расширил свой репертуар. Научился делать чай.
Никому другому это грубое вмешательство не сошло бы с рук, но Макс отличался от других. В глубине его тяжёлого взгляда скрывалось удивительное тепло, и когда оно вырывалось наружу, от него не было спасения. Мама рассмеялась, и даже отец выдавил улыбку.
— Лара тоже не умеет гото… — ахнув, мама шлёпнула себя ладонью по губам.
— Ага, конечно, спасибо, мам. Думаешь, я и за восемь лет не смогла бы научиться готовить?
— Научилась? — смущённо спросила мама, нащупав тему, которую мы с ней ещё не раскрыли, и которая тянется, как красная нить, в отношениях женщин всех поколений. Семейные рецепты, секреты красоты. Женские тайны.
— Я ужасно готовлю, — призналась я.
— А Димке нравится, — улыбнулся Макс и тут же сжал зубы и буркнул что-то неразборчивое, но весьма грубое. Проболтался.
— Кто такой Димка? — настороженно спросила мама.
— Всего лишь мой племянник, — слишком весело ответил Макс, пытаясь скрыть неловкость.
— Ааа, — разочарованно выдохнула мама. Неужели она думала, что я скрываю от неё ребёнка?
— Макс, позвольте задать вам личный вопрос. — Отец вдруг посерьёзнел и, поправив галстук, посмотрел на Макса поверх очков.
— Разумеется.
Макс напрягся так сильно, что я задержала дыхание. Чего он боится? Неужели даже его мучают страхи?
— Какие у вас намерения в отношении Лары?
Ошарашенная, я вскочила со стула и умоляюще посмотрела на Макса, призывая его не злиться.
— Папа! Ты что! Мы с Максом просто друзья… знакомые… ты не имеешь права…
— Я дам ей всё, что она согласится взять, — перебил Макс.
Выкрутился, как на экзамене, молодец.
— Я вижу, что вы — мужчина небедный, — отец кивнул на машину под окном, — но всё равно спрошу: как вы собираетесь обеспечивать мою дочь?
— Папа! Прекрати! Кто в наше время о таком спрашивает?!
— Я отдам вашей дочери всё, что у меня есть, а это немало.
— Немало? — переспросил отец, не обращая на меня внимания.
— Немало. Я финансирую стартапы — новые компании. — В ответ на поднятые брови отца, Макс пояснил: — Легальные компании в области туризма.
— Легальные, — повторил отец. С нажимом.
— Да.
— Папа, перестань! Я сама себя обеспечиваю, Макс мне ничего не должен! Перестань задавать такие вопросы!
Я переводила умоляющий взгляд с одного мужчины на другого в надежде, что один из них услышит мои крики и образумится. Но они не разрывали взгляда.
— В прошлый раз вы сказали, что любите мою дочь.
— Он пошутил! Вы меня вообще слышите? Прекратите!
— Я сказал правду, но мои чувства не накладывают на Пару никаких обязательств.
Я захлопнула рот, зависнув под укоризненным взглядом мамы. Укоризненным, представляете?!
Макс же посмотрел на меня с полуулыбкой.
«Как будто ты и сама этого не знаешь», — было написано на его лице.
— Это хорошо, — сказал отец, — потому что Лара любит свободу. Всегда стремилась всё делать по-своему, в этом она похожа на меня. Не любит, когда ей диктуют условия. Кстати, Лара, раз уж мы заговорили о свободе, проверишь мои лекарства? У меня в прошлом году был грипп с осложнениями, так мне надавали столько таблеток, что я чувствую себя погремушкой.
— Конечно.
Всё ещё озадаченная откровением Макса, я отвлечённо царапала скатерть. Ведь чувствую же, что его отношение ко мне разрывает все шаблоны, но всё равно не верю. Может, у него так проявилось обострённое чувство вины или безумная радость от того, что я его простила. Любовь — это слишком сильно, слишком остро и очень, очень незнакомо. Большая ответственность, нести которую я не способна.
Я всё ещё думала об этом, когда мы ехали в гостиницу.
— Не зависай, Лара, я не сказал ничего страшного.
Интересно, а он всегда знает, о чём я думаю?
— Да, я читаю твои мысли, — подтвердил Макс, улыбаясь.
Я поневоле рассмеялась.
На самом деле мне не смешно, потому что я не знаю, что делать дальше. Я нахожусь в незнакомом месте в начале отношений, на которые я не способна. Кроме того, раз я наладила связь с родителями, значит, пришёл конец моему отпуску. Катарсис превзошёл все возможные ожидания, и я могу двигаться дальше. Только вот куда? Прошлое всё ещё во мне, живое, как никогда, и от этого никуда не денешься.
Когда мы вернулись в гостиницу, я отперла номер и жестом попросила Макса войти. Он не протестовал, но целеустремлённость моих движений настораживала. Пока я вела его к креслу, он старательно пытался разгадать мои намерения. Заглядывал в глаза, щурился. Почему лунный свет считают романтичным? Он — зловещий, особенно когда разлит по убогому гостиничному номеру.
Когда я опустилась перед Максом на колени, моё отражение застыло в его глазах, а мышцы напряглись в ожидании дальнейших действий.
— Что ты собралась делать? — его голос глубокий и тёмный, как угроза. Руки застыли над подлокотниками, готовясь схватить меня при малейшем движении.
Я не знаю, что собираюсь делать. Может, мне нужно воспроизвести прошлое? Чтобы понять, как мы пришли сюда, к этому моменту, и почему путь оказался таким длинным. Глядя в глаза, кладу руку на его бедро. Его челюсть дёргается, но он сдерживается, позволяет мне подтвердить намерения. Кладу вторую руку, смотрю испытующе, провожу вверх-вниз.
Макс подаётся вперёд и поднимает меня с колен.
— Ты не будешь этого делать. Сядь.
Завернув в одеяло, он усадил меня на постель, а сам вернулся в кресло.
— Давай попробуем поговорить, — предлагает он. Чувствует, что прошлое кипит во мне, но я не могу его выпустить. Макс знает, как помочь. Он видит путь там, где врачи и психологи оказались бессильны. — Я начну, — он вздыхает и дожидается моего кивка. — Меня исключили из школы после восьмого класса. Со мной не могли справиться ни учителя, ни родственники. Отца не было, мать умерла, когда мне исполнилось десять, а дальше я мало что помню. Только бешенство и красный туман перед глазами. Милиция, уговоры, угрозы. Я угнал мотоцикл и затащил его в школьный коридор, и тогда меня выгнали.