Внучка берендеева. Третий лишний (СИ), стр. 75
Врать оказалось несложно, точнее сказанное не было ложью, но и правдой как таковой не являлось.
- Держись от девчонки подальше. Мало ли что она увидит...
- Да, матушка...
- Потерпи, - она нежно поцеловала его, - уже недолго осталось... пара недель от силы.
- Ты поедешь с нами?
- Я отправлюсь за вами, - она отложила гребень. - И на этот раз все выйдет как надо...
Она отвернулась, и у него мелькнула мысль, что избавиться от нее просто. Он ведь убивал других, верно? Так почему бы и не эту женщину, к которой он больше не испытывал любви?
Почему медлит?
Не потому ли, что знает: убить ее куда сложней, чем кажется.
- Я пойду?
- Иди, дорогой... и постарайся, чтобы тебя не заметили, - она склонилась над книгой, над тонкой серой книгой, к которой была привязана душой и телом. Телом больше, потому что душа ее давно истлела, впрочем, как и его собственная.
Но если убить не ее, а книгу?
Он подумает об этом позже.
Гребень скользил...
- Ты молчишь? Молчи, - он забрался на подоконник, устроился на нем, что петух на насесте, и от этого было смешно и горько. - Это хорошо... если бы я и вправду не мил был, позвала бы охрану...
Позвала бы. Или еще позовет? Немного позже... минута или две - это ведь малость, а ей так не хватает малости, чтобы жить.
- Открой окно, - взмолился тот, кто не имел права находиться за преградою стекла, не говоря уже о том, чтобы в комнату войти. А он войдет, не только в комнату, но и в жизнь.
Стоит поддаться.
И дрогнула рука. Выронила гребень.
Упал под столик.
- Взгляни хотя бы...
- Гляжу.
- Улыбаешься? Я смешон?
- Самую малость.
- Я тебе подарок принес.
- Опять каменья?
Разве не понимает он, что не может Велимира подарка принять? Сапфиры, изумруды... о них мигом донесут батюшке, а уж он-то...
- Нет.
А окно она открыла.
Душно ведь.
Жарко.
Лето подобралось, полыхнуло солнцем. Нынешнее, поговаривают, особенно жарким выдасться.
- Вот, возьми, - на подоконник лег букетик первоцветов. Где взял только? Они ведь по последнему снегу... хрупкие белые цветы.
Никому не рассказывала, что любит...
- Спасибо.
- По сердцу ли?
- Подарок? - уточнила Велимира, пряча улыбку в букетике - пахли одуряюще. - По сердцу.
- А этот? - колечко лежало на смуглой ладони. Серебряное. Простенькое. И в то же время... магией от него веяло. Силой первозданною.
- Ты же знаешь, нам не позволят...
- А если мы не будем соизволения спрашивать? - он больше не улыбался, но глядел серьезно. И от этого взгляда немым криком кричать хотелось.
Замуж за азарина? Батюшка проклянет. И ее, и детей ее, если родятся после проклятия дети... слово отцовское крепко, а если найдет кого, чтоб на крови это слово завязать... а он найдет, постарается...
- Не будем? А жить-то как?
- Обыкновенно. Уедем.
- Куда?
- В горы. В горах дела нет, кто ты и откуда... дом поставим. Я сумею. Веришь?
Верила. И надежда вспыхнула костром ночным. Но отгорела.
- Найдут ведь.
- Это если искать станут.
И Кирей вдруг оказался рядом, обнял, прижал к себе, будто боялся, что исчезнет она. И сладко стало, и страшно - он уйдет, а Велимире жить.
- Я вот чего придумал, - дрогнула тонкая серьга, чужим дыханием потревожена. - Если не побоишься...
То, что он говорил, было безумием.
Но надежда... надежда ярче разгоралась.
А ведь получится... может получиться... и если так... не она ли, Велимира, просила в ночь березовую свободы? Не она ли клялась себе не упустить самого крохотного шанса, не она ли...
...она.
И не упустит.
- Ты... ты пойдешь на такое?
- Если ты пойдешь со мной, - и вновь колечко протянул. Возьми.
Примерь.
Оно обовьет палец горячею огненною силой. Оно убережет от глаза дурного, и спрячется меж иных перстней. Оно... оно позволит надежде жить.
И если так, то, глядишь, и получится все.
Ждать-то уже недолго.
- Так пойдешь?
- В горы? - Велимира взяла кольцо.
- В горы... они до небес подымаются. А небеса там синие, высокие. Говорят, на рассвете огнями всеми играют... и орлы там водятся огроменные, под крылом - дом укроется...
Он рассказывал про горы и про орлов. Про дом, который поставит для Велимиры, и про жизнь ее, иную, где она будет всенепременно счастлива... иначе ведь зачем?
И она слушала.
Верила.
Сжимала серебряное колечко залогом... ждать? Она дождется. И вправду ведь недолго осталось.
Гребень застрял в рыжих космах Елисея. Он дернул, выдирая несколько волосков и в раздражении отшвырнул в сторону.
Что происходило?
Он перестал слышать Ерему, зато начал - луну, пусть эта луна давно уже истончилась.
А брат врал.
Говорил, глядел в глаза и врал.
Но если хотя бы слово из сказанного им правда, то... Елисей свободен? Он поднял взгляд в темное небо и нахмурился. Скоро проверит. И лучше бы остальным, которые тревожно, но спали, быть подальше... Ерема улыбается. Счастлив? Доволен собой?
А Емелька насуплен, сосредоточен. Вновь с огнем борется?
Егор кулаки сжал. Губы - что нитки... воюет. Евстигней ногою дергает. Поздно явился. Где был? Не спрашивай и не соврут. Весь вечер ножи свои выглаживал, ласкал... бестолочь. А вот Еська так и не лег. Сидит на подоконнике, в небо пялится. Увидел, что смотрят и повернулся, подмигнул. Мол, вот и у нас секреты появились. Сумеем ли сохранить?
Недолго.
Гребень под подушкой чувствовался, и Щучка выкинула его на пол. Тоже дурища, гадать вздумала... на жениха... вон, муж имеется.
И нож заговоренный. Всего-то надобно, что в шею воткнуть, в то место, которое ей старых Берзень показывал, чтобы перерубилась жила кровяная. Тогда уж не спасут...
...в постель уложить.
Мужики до этого дела охочие, ей ли не знать. Видела, в дурном доме, как шалеют от голых сисек да вина... и этот ничем не лушче.
Клинок лежал в ладони.
Махонький.
Один удар и свобода. Тот, кто нож поднес - Щучка, сколь ни пыталась, не могла вспомнить его лица - с ножом и перстень отцовский передал, а значит, слово его - слово Безликого. Попробуй ослушаться.
Рискни.
Рисковать?
Чего ради? Кроме клинка ей кошель с золотом вручили. И еще один. И, что важней, страничку, на которой написано, как клеймо с лица свести. Простенький обряд... решайся, девка. И будешь свободна.
Уйдешь из города...
...или нет? Зачем уходить? В другой конец перебраться. Лето близко, а там и в Акадэмию набор. Без клейма-то она пройдет.
Выучится.
Магичкой станет. А магикам никто не указ...
Щучка закрыла глаза и провела пальцами по острию клинка... что бритва... больно не будет... он и понять-то ничего не успеет... если она решится.
Она ведь решится?
Уже почти.
Гребень пах сандалом, и Кеншо-авар поморщился, отстранил руку рабыни, которая поспешно отступила в тень.
Не спалось.
Здесь иначе. Тесно. Душно. И воняет городом. А в степях приволье... в степях бы он живо показал наглому мальчишке, чего стоит он вместе со своим даром. У других и род не хуже, и дар не плоше.
В степях...
Полыхнуло б однажды, занялось бы так, что и камни, которым попасть довелось в огненную круговерть, зарыдали бы... а тут... сиди.
Пей вино.
Любуйся на танцовщицу, что вьется змеей, улыбайся и жди, когда захлестнет шею шелковая петля. И ведь мальчишка-то знает ответ, но не скажет.
Если даже пытать - не скажет.
Но попробуй такого тронь. Слово кагана его бережет. Дар... от таких даров и приключается бессонница, которую ни танцовщицам, ни наложницам не одолеть.
Домой бы...
...ничего. Уже недолго. За стенами наглеца не достать, так не вечно он сидеть будет. Вот как выйдет, так и пошлют весточку... а девку все одно убрать надобно будет. На всякий случай.