Нарушенная заповедь (СИ), стр. 35

Вторая половина фразы явно была лишней, потому что промокнуть еще больше Тимур даже при самом большем желании не смог бы. Наверное, такие чувства испытывает последователь учения о здоровом образе жизни, с головой окативший себя поутру водой из ведра. И все-таки он шагнул к девушке. Сосновая крона оказалась плохим укрытием – струи дождя заливали ее лицо, блузка намокла и четко обрисовывала тело. Волосы прилипли к щекам и плечам. Вокруг изящных щиколоток бурлили потоки, закручиваясь водоворотами.

– А почему белка? – спросил он, поскольку надо было что-то спросить.

– У меня фамилия – Белкина. Белка. А вообще я Ольга. Я вас помню. Вы Тимур Михайлович, да?

Он кивнул, лихорадочно вспоминая: Белкина… Ольга Белкина…

– А как Артем поживает?

При упоминании о сыне картинка сложилась, он вспомнил воспитательницу из «пионерлагеря» под Алуштой, докладывающую в кабинете начальника о том, что произошло с Артемом в пещере.

– Константиновна! Вы Ольга Константиновна!

Глаза ее широко распахнулись.

– Вы запомнили?

Она оторвалась от дерева, и расстояние между ними уменьшилось до опасного предела. Маленькая крепкая грудь Ольги почти касалась локтя Тимура. Он чувствовал исходящий от нее пряный запах дождя, и от этого кружилась голова. Сознание словно балансировало на тонкой струне. Хотелось обнять ее, прижать к груди, защитить от всепроникающих струй, но его останавливал страх. Страх нарушить равновесие и сорваться в безумие давно позабытых, оставленных в прошлом чувств. Очевидно, Ольга почувствовала, что творится в душе собеседника. Движение ее было коротким, словно качнулся подвешенный на невидимой нити маятник. В следующую секунду их тела соединились, руки сплелись, губы нашли друг друга.

А потом они, обмотавшись простынями, словно римские патриции – тогами, пили обжигающе горячий чай из крымских трав в крошечной комнатке Ольги. Разговаривали. Вернее, говорила она – что-то весело лопотала о своей, в общем-то, не очень веселой жизни. Но все это искрилось юмором, играло радужными переливами полутонов, словно перламутровая раковина, растворялось во влажном воздухе, настоянном на хвое, йоде и еще тысяче разнообразных запахов.

Следом за ливнем грянуло солнце. Затопило комнату, сделав невозможным дальнейшее пребывание в ней. И они вырвались под небо, ставшее вдруг бездонным, словно вывернутый наизнанку колодец, и синим-синим. Хотелось безумства, полета, и, поймав такси, Тимур с Ольгой поднялись на вершину нависающей над санаторием горы – огромной скалы, снизу кажущейся абсолютно неприступной. На вершине гора оказалась плоской, как стол, с трех сторон уходящий в бесконечность, а с одной – круто обрывающийся вниз. У самого обрыва теснились многочисленные татарские ресторанчики. Запах приготовленного на огне мяса и специй будоражил воображение. Внимание Тимура привлек шатер на небольшой площадке почти на самом краю пропасти. Прозрачные белоснежные занавеси, разлетающиеся на ветру, словно крылья гигантской чайки, позволяли видеть диван, застеленный коврами и закиданный подушками, а в центре – столик на низких ножках. Тимур подошел ближе. Отсюда море выглядело гигантским изумрудом в причудливой оправе из зелени парков с вкраплением разноцветных камешков – пансионатов. Посетители плоскогорья обходили обдуваемую всеми ветрами площадку стороной, поэтому хозяин заведения, почувствовав в Тимуре и Ольге потенциальных клиентов, рванул им навстречу.

Это был невысокий худощавый татарин. Смуглое лицо его покрывала сетка глубоких морщин, вызывающая в памяти кракелюры на старинных картинах.

– Проходите, гости дорогие, – приговаривал он, – у нас самый лучший шашлык! А вино! Ах, какое вино! «Седьмое небо князя Голицина»! Слышали о таком? Как чувствовал, что у меня будут такие замечательные люди, оставил бутылку! Все горы обойдешь – ни у кого такого нет!

Вольготно раскинувшись на диване, Тимур, словно губка, впитывал окружающую его красоту.

– Вон там я живу, – показала Ольга на небольшой домик в каре кипарисов.

– А где я?

– Чуть левее, где два тополя. А вон там снимали фильм «Двенадцать стульев», – она указала рукой направление. – Вот там, видите? Левее «Афродиты».

– «Афродиты»? – Тимур вспомнил о цели своей поездки. – Что за «Афродита» такая?

– Да вон она! – девушка махнула рукой в сторону высотного здания, прилепившегося к безлесной подошве горы.

С этого ракурса пансионат совсем не походил на многочисленные фотографии, прилагавшиеся к заявке на выдачу кредита. На фоне утопающих в зелени соседей Афродита выглядела обнаженной, но, в отличие от мифологической тезки, нагота ее абсолютно не красила. «Жлобы, – подумал Тимур, – такую махину выгнали, а на озеленение денег пожалели». Но вслух сказал:

– Симпатичное место. Переехать туда, что ли?

– Ты меня слушай, старый Мансур знает, что говорит, – словно джинн из бутылки, материализовался старик-татарин с разноцветной охапкой шерстяных пледов. – Плохое это место. Старики наши говорят – Шайтан здесь живет. А Шайтан где поселится, скоро не уйдет. Тут грек жил богатый. Вино делал. За море возил. Очень деньги любил. Людей не любил. Зарезали его в собственной постели. Было у него три сына. Подрались из-за отцовых денег. Друг друга, как барашка, зарезали. Пришли утром люди – кровь повсюду, братья мертвые лежат. А денег нет. Шайтан забрал. А потом армянин жил. Жена у него красивый был. Как твой, – он кивнул в сторону Ольги, кутающейся в плед. – А потом пропали и армянин, и жена его. Только дом остался. Люди видят – дом стоит, тандыр не дымит, никто не ходит туда-сюда. Корова кричит, не доена. Заглянули – а дом пустой. Все исчезли. Как и не было. Так наши старики говорили. Потом в колодце армянина нашли. Сильно страшный был. А жену его никто больше не видел. Шайтан ее забрал, уж очень красивый был. А армянин – зачем Шайтану старый армянин?

Потом никто не жил. А потом пришли, давай забор ставить. Старики говорят – Шайтаново это место, не будет здесь добра. А они смеются. Не наше это дело, говорят. Наше дело – строить. Вот и построили.

Да что я вам рассказываю – попробуйте вино! Оно лучше старого Мансура расскажет.

Старик что-то крикнул на своем языке, и тут же на площадке появился смуглый мальчуган лет десяти с кувшином и двумя гранеными стаканами. «Надо будет послать сюда Лигова, пусть разберется с этим Шайтаном», – подумал Тимур, глядя, как струя цвета переспелой вишни, ударяясь о дно стакана, дробится мельчайшими брызгами. Вино было тягучим, терпко-сладким, с легким ароматом розовых лепестков. Тем временем на столе появилась бархатная скатерть с восточным рисунком – дастархан, как пояснила Ольга, – а на ней, словно по мановению волшебной палочки, возникли истекающие соком шашлыки и запеченные на мангале овощи: пузатые перцы, помидоры с треснувшей кожицей, баклажаны с маслянисто-желтой мякотью, слегка подгоревшие кольца лука.

Ночь обрушилась внезапно. Вроде совсем недавно было светло, а потом на мир словно накинули темное покрывало – так накрывают клетку с чересчур разговорчивой птицей, желая обрести хоть немного покоя. Только на западе небо еще некоторое время тлело огнем цвета вина «Седьмое небо князя Голицына», и вот уже тьма заполонила плоскогорье.

Улегшись на спину, Тимур смотрел в абсолютно черное небо. Ольга молча пристроилась рядом. Тимур только сейчас заметил, что она уже давно ничего не говорит, словно вслушиваясь в симфонию ночных звуков – треск цикад, всхрапывание лошадей, собачий лай, приглушенное ветром многоголосие, монотоный свист сыча. Тимур вдруг понял, что ему хочется рассказать этой темноте и этой женщине о своей жизни. И он рассказал. О детских мечтах, о банке, об отце с матерью, об Артеме, о Карине и Алисе. Рассказал даже о том, о чем не рассказывал никому. Как едва не свихнулся от страшного звонка после похорон Карины, как пытался руками откопать гроб жены; как Лигов забрал его из отделения милиции и отвез домой. И как он отказался от предложения Лигова выяснить, кто стоит за этим звонком. Как смотрел на имя Карины в списке входящих, плавно спускающееся назад по мере поступления новых звонков и в конце концов исчезнувшее. Тимур говорил, а по лицу его медленно текли слезы – из уголков глаз к вискам.