Отчуждение. Резервация разума, стр. 31

Я убрал бинокль в футляр, и снова двинулся вперед, теперь уже больше обращая внимание не на направление, потому что ошибиться в направлении я уже не мог, а на дистанцию. И в нужном месте, уже преодолев значительную часть открытого пространства, залег, чтобы дальше передвигаться ползком. При этом я чувствовал неопределенное беспокойство, хотя и не понимал, чем это беспокойство вызвано. По большому счету, я давно уже разучился волноваться в критических ситуациях. Значит, мое беспокойство не было элементарным волнением. Чем тогда оно было вызвано. Я полз, чтобы не терять время, и только тогда, когда до остывшего костра оставалось метров пятнадцать, понял. В палаточном лагере не было часового. Я не поверил, что спецназовцы, даже американские, настолько пренебрегают очевидными мерами безопасности, что не выставляют на ночь часового. Когда они могут часового не выставить или, попросту говоря, намеренно убрать? Вывод был очевиден. Только тогда, когда они считают противника дураком, и пытаются заманить его в простейшую ловушку.

Я кожей ощутил опасность. Да, несомненно, меня сейчас рассматривали в бинокли и, вероятно, в оптические прицелы. Меня держали на мушке. То есть, меня здесь ждали. И дураком оказался именно я. С этим я готов был согласиться, хотя вполне могло оказаться и так, что я просто перестраховываюсь. И опасаюсь того, чего на самом деле нет. Однако своим ощущениям доверять я привык. И потому всегда, как и в данный момент, на них полагался. Если кожа чувствует, что она на прицеле, значит, так оно и есть. При этом я полагался на свою подготовку российского спецназовца, который знает, что не бывает безвыходных ситуаций. Сложные – бывают, даже чрезвычайно сложные, почти катастрофические, но именно в одном слове таится вся правда – в слове «почти». Это слово, это понятие всегда оставляет шанс на успех. Какой шанс оставлен мне, я тоже хорошо знал – Это небывалая дальность стрельбы новой винтовки Ассонова.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

И потому я мысленно попросил шлем соединить меня с моим смартфоном:

– Слушаю! – сразу отозвался старший лейтенант Епиханцев. – Хорошо, что ты позвонил. Я не знаю, видишь ты или нет, но за тобой наблюдают. Двоих дальних, что со снайперскими винтовками были, я ликвидировал. Выстрелы слышно не было?

– Нет. Не слышал.

– Хорошо. Глушитель мощный. С такого расстояния выстрел и не должен быть слышным. Но работает робот отлично. Снимать оставшихся четверых?

– Не надо. Но на прицеле держи. Меня, скорее всего, поведут в погранотряд. Для выяснения личности. Когда ефрейтор Ассонов сообщит тебе на смартфон, что он меня видит, стреляй по сопровождающим. Сержанта лучше оставить в живых. Для допроса. Ассонов пусть тебе поможет. Задачу ты ему поставишь. А я пока загляну в палатку, в которую и хотел заглянуть. Там меня, скорее всего, и поймают. Только сначала с Ассоновым свяжусь. Да, еще. Ты грузинский язык, случаем, не знаешь?

– Нет. Только два слова. Гамарджоба, генацвале…

– А что сие означает. Ну, «генацвале» – это я понимаю. Это – друг.

– Правильно. А «гамарджоба» – здравствуй. Получается приветствие: «Здравствуй, друг».

– Не много. Но и на том спасибо. Все, Валерий Абдураимович, конец связи.

– Конец связи, – подтвердил он.

Мне оставалось надеяться, что ефрейтор Ассонов не снял с головы шлем, который, как он сам говорил, мешал ему. Ефрейтору должны были передать мой приказ держать шлем на голове, но не должны были предупредить, что связи не получится, если шлем в руке или в кармане.

– Ассонов! Валентин! – позвал я мысленно.

Никто не отозвался. Значит, снял шлем. Но тут же я снова вспомнил, что безвыходных положений не бывает. И сразу пришло решение. Я обратился к своему шлему:

– Шлем снайпера Ассонова ты чувствуешь?

– Да, он лежит на земле под рукой солдата.

– Сможешь сделать так, чтобы солдат надел шлем на голову? Мне необходимо поговорить с ним.

– Шлем сам ему скажет. Уже сказал. Уже надел.

– Ассонов! Валентин!

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Можешь вслух не говорить. Я услышу, что ты про себя будешь отвечать. Значит, положение мое такое. Меня вот-вот американцы, скорее всего, захватят. Поведут, я думаю, в грузинский погранотряд. Я сам туда попрошусь. Как только я с сопровождающими окажусь в поле зрения твоего прицела, попроси свой шлем соединить тебя с моим смартфоном. Шлем знает номер. И сообщи старшему лейтенанту Епиханцеву, что видишь меня. После этого начинайте отстреливать моих сопровождающих. Ты – из новой винтовки, Епиханцев, из робота.

– Робота еще не опробовали? – заинтересованно и с восторгом спросил Ассонов.

– Опробовали. Двух «матрасных» снайперов уже «завалили».

– Здорово.

– Ты все понял?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Как только.

– Можешь не повторять. Как только, так и сразу. Епиханцев в курсе. Он ждет.

Попадать в плен – всегда неприятно. Даже тогда, когда попадаешь туда умышленно. Плохо было бы, если бы меня не допустили до нужной палатки. Но они должны же узнать, зачем к ним гость пришел. Хотя бы поинтересоваться должны. Я бы на их месте сильно не торопился.

Обезопасив себя с двух сторон на случай захвата, который был неминуем, я пополз дальше. Напрямую к палатке под флагом. И никто не попытался мне помешать. В палатку я не вошел, а тоже вполз. За первым входным пологом был тамбур, отгороженный от внутренностей вторым пологом. Из щели выходил в тамбур слабый свет. Я встал на ноги, и заглянул в щель. За раскладным столом на раскладном же стульчике сидел тот очкастый гигант, которого я рассматривал в бинокль совсем недавно. И внимательно всматривался в монитор ноутбука. Рядом на столе лежала целая куча приборов, назначения которых я не знал. Видимо, все они несли в своем нутре какие-то данные. Были эти данные переброшены на ноутбук или нет, я тоже не знал. Значит, придется со всеми возиться.

Гигант сидел спиной ко мне. Я спокойно отодвинул полог, вошел, и шагнул к человеку. Он, похоже, почувствовал дуновение ветерка, обернулся, и тут же получил удар основанием ладони в тяжелую челюсть. Говорят, что человека с большой челюстью, которую иногда зовут в народе «боксерской», трудно «уронить» с одного удара. Якобы, она крепкая. Я всегда придерживаюсь другого мнения. Если у человека большая челюсть, в нее попасть легче. А ломать челюсть не обязательно, хотя и это сделать не трудно, если знаешь, куда бить, и умеешь бить прицельно. Нокаут случается не от болевого шока при переломе, хотя и это тоже бывает. Но обычно при правильном ударе сама челюсть пережимает нервы, которые под ней проходят, оттого и наступает потеря сознания. И я ударил точно и резко, и уронил его вместе со складным стулом. Но, памятуя, что меня самого вот-вот будут захватывать, и не желая, чтобы и меня кто-то в отместку попытался «уронить», я, увидев у стены палатки кровать, ухватил тяжелого гиганта подмышки, и потащил туда. Раздевать я его не стал, только разул, свалил, и накрыл сверху одеялом. Быстро осмотрелся в палатке. Тела ктарха здесь не было. Не увидел я и шлема, хотя быстро перебрал все содержимое двух деревянных стеллажей, выставленных у стены напротив, и даже покопался в мешках с обломками скутера, принесенными сюда же. Я уже ждал темноты, и не наблюдал за лагерем «матрасников», и потому не видел, сколько групп вернулось в него, и что они принесли, кроме приборов. После завершения быстрого обыска, я вытащил из кармана свой сканер, памятуя, что переписывает все данные он просто стремительно, и занялся скачиванием не только из памяти ноутбука, но и из памяти всех приборов, что лежали на столе. У включенного сканера горел красный индикатор. Когда он завершал скачивание, зажигался зеленый светодиод. Работу я завершил быстро. Подумал, что мне сказать в ответ на вопрос об интересе к этой палатке, и решил, что лучше показаться простым вором, чем шпионом, выключил ноутбук, закрыл его, и сунул себе подмышку. И только после этого двинулся к выходу.