Эпохи холст заиндевелый - мазком багровой кисти… (СИ), стр. 57
Рожественский передёрнул плечами, представив вмёрзшие во льды, вверенные ему корабли. Стало даже как-то зябко.
Командующий стоял на балконе ходового мостика, где заметно продувало. Ниже слышалась возня, стук молотков, громыхало железо, сдержано поругивался боцман, зная, что адмирал наверху и всё слышит.
При всём своём бессознательном отрицании и неприятии данных о повреждениях нанесённых японскими снарядами, катастрофическое выбывание командного офицерского состава игнорировать Рожественский не мог. Тем боле, что директива пришла с самого верха. Поэтому смотровые щели боевой рубки обшивали дополнительными стальными листами. Всё это было не просто "приклепай железо", а имело возможность приоткрывать просвет и при нужде захлопнуть, заузив до минимума.
Но глянув на чертежи, которые выглядели крайне неказисто, Рожественский разрешил установить всё это непотребство уже по выходу из Александровска.
"Позорище такое"!
И снова… и снова, кривясь, вернулся к оценке пришельцев.
Потомки его раздражали. Независимостью. Этим своим подтекстным - дескать, вы тут дети малые, а мы из грядущего, как минимум за старшего, всезнающего брата. Ведаем, как будет и всё этим сказано.
"Сие снисхождение имеет свой весьма характерный рисунок в поведении, - великомудро подметил Зиновий Петровичеч, - и искушенный взгляд всегда такое замечает".
А ещё они… просто бесили клеветой на него - вот ни как не принималась, ни гибель кораблей от арт-огня, ни его, якобы неумелое управление эскадрой в не случившемся Цусимском сражении.
"Главное, и Его Величество согласен. И поддерживает меня".
К своему стыду после того ужина, немного перебрав, он не сдержался и "выступил".
Но опять же, государь и слова в упрёк не обмолвил. Более того интересовался, как повёл себя господин Черто #769;в в щекотливой ситуации.
"Что ж, капитан ледокола не стушевался перед целым адмиралом, хоть этот господин и сугубо гражданский.
А теперь вот выяснилось, что потомки-то - весьма скоры на решительные действия. Даром, что в экипаже полно отставных морских офицеров.
И методы их подстать их оснащённости….
А Дубасов Фёдор Васильевич слишком уж симпатизирует им, этим пришлым.
Конечно такой шанс, какой дают их новшества, прогнозы будущего и другие необычности… упускать - дураком надо быть.
И государь мыслил так же"!
То, что император верил в него и продолжал с ним советоваться, льстило. Адмирал совершенно привычным и уже не замечаемым движением погладил бородку.
"Видел я, как расстроился Фёдор, когда государь меня назначил командующим этим походом. Но молодец! Не стал чураться, а принялся активно помогать на вторых ролях. Одно ж дело делаем!
Поделился всеми интересными приёмами по артиллерийским делам, любопытными проекциям по системам наведения и…, аки потомки там сказывали, пообещав: "поделимся армейскими лазерными дальномерами и коротковолновыми радиостанциями". Надо ж, а у беспроводного телеграфа ещё и разные волны могут быть! Ах, а ведь вполне вместно"!
В голове сразу представилась большая штормовая волна и мелка бризовая рябь.
И дальномер он тот замысловатый спытал….
'Воистину чудна вещь! - Снова чуть покривлялся на старорусский манер адмирал, - что говорить, грех таким не воспользоваться'!
Почувствовав, что окончательно замёрз, адмирал решил пойти к себе в каюту. Спускаясь по сходным трапам, продолжать вить свои мысли-воспоминания-предположения. Сомнения, конечно же, грызли.
Пока… на полтора суток пути, до Карских ворот, всё было ясно.
"А вот дальше…".
Глава 11
Никаких стрельб Рожественский не назначал. И "Ослябю" ночью конечно никуда не посылал.
Да и не случилось бы "попугать" "англичанина" - командир "Бервика", как стемнело, предусмотрительно предпочёл отойти на четыре мили к "норду".
Всё так же дул северный ветер, нёсший минусовую температуру. Короткая ночь прошла незаметно. А утром утюжный нос "Суворова" на прежнем курсе подбрасывал тучи брызг, оседающих на баке тонкой ледяной коркой.
- По Цельсию всего минус семь, а как пробирает, - комментировал адмирал с вопросом в контексте "в это время всегда так?".
- Кабы не "норд", были бы приемлемые плюс десять и даже выше, - лишь пожимал плечами Коломейцев.
Солнце обманчиво слепило, но не грело. Во #769;ды Баренца недовольно раскачивало в сером цвете и лишь гребни волн отсвечивали зелёным.
Однажды попался целый парад небольших айсбергов, но полюбоваться на их белые, искрящиеся на солнце грани и оплывы особо охочих не было - мороз с пронизывающим ветром делал пребывание на верхних палубах и открытых мостиках весьма сомнительным удовольствием.
Сигнальщиков разодели в тулупы, валенки и тёплые меховые шапки.
Тем более не задерживался наверху командующий, решивший осмотреть, что успели сделать заводские рабочие. В частности более детально оценить, как установили 75-мм пушки, вместо малокалиберных. Ещё в Александровске он ворчливо отметил, что замену произвели "как всегда - не до…, и полу…! Не до конца и полумерой!". Тем не менее, понимая, что наспех, без больших переделок на штатные места скорострельных 47-мм пушек их не поставишь.
Всего шесть трёхдюймовок, снятых с батарейной палубы.
Сейчас, закончив с боевой рубкой, матросы гремели молотками по котельному железу, прилаживая к ним защиту от осколков.
Хуже обстояло дело на "Александре". Там перенесли лишь четыре пушки.
На "Ослябе" и того не было сделано.
"Придём во Владивосток, прикажу поснимать, переустановить всё к чёртовой матери", - больше раздражённый на холод, чем на российское головотяпство, Рожественский потеснил флаг-офицера, мешающего пройти в сходную рубку, буркнув:
- На батарейную.
Спустились вниз.
Осмотрел лишь с одного борта, сделав для себя зарубочку:
"Перед линейной баталией всё задраить наглухо. И в бой идти максимально облегчённым. Впрочем, как получится. Сейчас перегруз необходим. А там неизвестно какой по Северу расход будет. И если небольшой, то хоть сгружай обратно".
Гораздо больше Рожественскому нравилось рассматривать карты. Карты, которые напечатали по калькам предоставленными пришельцами. Очень подробные и точные до мелочей.
Зиновий Петрович изучал предстоящий маршрут, не без интереса рассеиваясь на ещё не начертанные в этом столетии земли, берега и морские пути. С удивлением подмечая, как просыпается, выходя из глубин памяти, давно забытая юношеская романтика дальних странствий. Вот только….
"Не время…. И не место", - охолонял себя, целенаправленно выбирая картографию ожидаемого театра военных действий. ТВД - сухим военным языком.
И конечно перечитывал хронику (с разбором) морских сражений уже произошедших с японцами… и сценарии будущих. Именно "сценарии", потому как верил, что теперь-то всё пойдёт по-другому.
"Теперь-то я не допущу"!
Бил ли себя при этом в грудь (фразеологически конечно)? Нет! Потому что непременно брался за злополучное "Цусимское". Со скрипучим недовольством - кому ж понравиться, когда тебя тыкают в собственные ошибки и недочёты. Хотя уже и не так болезненно - привык, начитался. Заметив странность, что очевидность некоторых недостатков в оснащении кораблей, в их подготовке (и экипажей) к боевым действиям в должной мере оценивалась только сейчас.
"Как будто надо было трижды…, четырежды подвести к наглядным фактам, чтобы глаза посмотрели на это всё по-другому, с пониманием. Старею?