Войны Миллигана (ЛП), стр. 28

Терапевтическая команда предложила расписать стены в Лиме. Аллен знал, прежде всего, это было попыткой показать судье Кинуорти, что ему организовывают арт-терапию. Администрация даже предложила ему минимальную оплату за труд. Когда он согласился, в его медицинскую карту была добавлена запись:

«Коррекция терапевтической программы.

Получено и записано 17.03.80.

Приложение к терапевтической программе: 17 марта 1980 (Мэри Рита Дули).

Пациент получил разрешение директора клиники, Льюиса Линднера, сделать роспись стен корпуса № 3. Пациент попросил разрешение начать работу немедленно. Пациенту потребуются рабочие материалы (краски, кисти, растворитель и т. д.). Если возникнет необходимость, то в целях безопасности будет предоставлен соответствующий персонал.

Пациент был принят 17 марта 1980 года доктором Джозефом Тревино. Последний заявил, что эта работа имеет терапевтический характер, и кроме того, украсит клинику.

Подписано:

Джозеф Тревино, доктор медицинских наук.

Льюис A. Линднер, доктор медицинских наук.

Мэри Рита Дули, социальный работник».

Меньше месяца оставалось до четырнадцатого апреля — дня прохождения комиссии.

На следующее утро, Боб Эдвардс, руководитель отдела образования, пришел за Кевином. Он проводил его в мастерскую, где стояли десятки банок с краской разных цветов.

— И что дальше? — спросил Кевин, ожидая, что Эдвардс объяснит ему, что он здесь делает.

— Мы выполним нашу часть контракта по обучению. Кроме минимальной оплаты, мы будем поставлять тебе краску и все, что понадобится.

— Хорошо, — ответил Кевин.

Так вот, о чем шла речь… Один из Обитателей будет рисовать. Ну, тогда, по крайней мере, одно было ясно: это будет не он! Конечно, Кевин видел банки с краской, картины и кисти везде, где он жил, и знал, что Аллен, Томми и Денни были художниками, но он никогда не прикасался к этим вещам. Он не умел ни красить, ни рисовать — черт возьми, он даже не мог намалевать человечка!

Во время пребывания в Афинах, когда Кевин слился с остальными обитателями в Учителя, он слышал, как рассказывал писателю одну историю, связанную с картинами: Артур перевел Сэмюэла в список «нежелательных», после того, как тот продал одну из картин Аллена с обнаженной натурой, желая избавиться от них. Артур установил строгое правило: никто не должен прикасаться к художественным принадлежностям, необходимым для портретов Аллена, натюрмортов Денни или пейзажей Томми. Только Рейджен, дальтоник, иногда рисовал углем. Кевин вспомнил свой рисунок тряпичной куклы Кристины, задыхающейся в петле висельника — та работа взбудоражила охранников тюрьмы графства Франклин.

И все-таки, кто же будет рисовать?

Эдвардс придвинул большую тележку с краской.

— Какие цвета тебе нужны, Билли?

Кевин знал, что должен сыграть свою роль. Он сложил в тележку банки с голубой, зеленой и белой акриловыми красками, а также горсть кистей и щеток. Тот, кто займется росписью, должен появиться в пятне!

— Это все?

Кевин пожал плечами:

— Пока что да.

Эдвардс отвел его по коридору до комнаты свиданий корпуса № 3.

— С чего ты начнешь? — спросил Эдвардс.

— Эй, мне нужно сконцентрироваться, окей?

Кевин рассчитывал на то, что если он выиграет немного времени, то появится один из художников и возьмется за рисование.

Он закрыл глаза и стал ждать.

Когда Аллен посмотрел на материал для рисования и стены комнаты свиданий, он вспомнил встречу с терапевтической командой, на которой он согласился применить свой талант для «украшения учреждения» в обмен на разрешение выходить из корпуса в течение дня.

Он снимал крышку с банки белой краски, когда Эдвардс спросил его:

— А где эскиз?

— Какой эскиз?

— Мне нужно увидеть эскиз того, что ты нарисуешь.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что нам это подходит.

Аллен заморгал глазами.

— Подходит для чего?

— Ну, понимаете, мы хотим быть уверенными, что ваша живопись будет… Эээ… Приятной. Не такой, как некоторые странные вещи, нарисованные на стене вашей комнаты.

— Вы хотите сказать, что должны утвердить эскиз того, что я собираюсь написать, прежде чем я начну работу?

Эдвардс кивнул головой.

— Но это же цензура! — возмутился Аллен.

Двое работников технического персонала перестали водить тряпками по полу и обернулись.

— Это государственная организация — негромко ответил ему Эдвардс — Мы нанимаем тебя для того, чтобы расписать стены. За результат отвечаю я. Например, мы не можем разрешить изображать людей.

— Никаких людей?!

Надежды Аллена рухнули. Не мог же он рассказать Эдварду, что не рисует ничего, кроме тел и портретов.

— Администрация боится, что ты нарисуешь реального человека, а это может нарушить его право на неприкосновенность личных данных. Нарисуй нам лучше красивый пейзаж.

И этот мужлан будет указывать Рафаэлю, имеет он право изображать людей или нет?! С сожалением Аллен понял, что он должен позволить Томми сделать эту работу.

— У Вас есть карандаш и бумага? — спросил он. Эдвардс подал ему пачку бумаги для рисования.

Аллен некоторое время просидел за столом с карандашом в руках. Он начал рисовать пейзаж — чего раньше никогда не делал. Он рассчитывал, что это вызовет любопытство Томми, и тот возьмется за рисунок. Аллен насвистывал, поглощенный рисованием, и надеялся, что Эдвардс не заметит, как трудно ему дается эта внешняя невозмутимость.

Перед тем, как покинуть пятно, Аллен написал на листе:

«Нарисуй что-нибудь приятное на стене корпуса № 3. Примерно три метра в высоту и полтора в длину».

Луч прожектора упал на Томми без предупреждения. Он сразу увидел карандаш в руке и сообщение на листе бумаги, узнал почерк Аллена, и понял, чего тот хотел от него. На этот раз Аллен хотя бы дал ему понять, что происходит.

Учитывая размеры стены, он быстро добавил к наброску Аллена маяк, стоящий на краю скалистого берега. Он был изображен на фоне моря, вместе с чайками, символизирующими свободу. По крайней мере, ЕГО сознание вырвется на свободу, когда он будет рисовать.

— Вот это хорошая идея! — обрадовался Эдвардс.

Томми смешал краски и приступил к работе.

Следующие три дня в 8:30 утра Эдвардс отправлялся искать Кевина, Аллена или Филипа. Большую часть дня в пятне был Томми — пока рисовал. Работа продолжалась до 11 часов — он должен был вернуться в корпус, на перекличку перед обедом. Потом Эдвардс снова провожал его, и Томми продолжал рисовать до трех часов. Когда изображение маяка было завершено, Томми нарисовал двух сов, отдыхающих на ветках деревьев, с луной на заднем плане. Цветовая гамма была тусклой, в основном коричневая и желтая охра.

На противоположной стене появился впечатляющий пейзаж, размером четыре на одиннадцать метров, в котором господствовали осенние цвета: золотые и красные. Олень остановился возле старого сарая. Петляющая дорожка и стая диких уток над сосновым бором.

Около входа в корпус № 3 Томми нарисовал изображение, из-за которого, проходящему через дверь, кажется, будто он идет по сельскому мосту, за которым черно-серые сараи переходят в другие изображения, создавая непрерывную панораму.

Каждый день, когда Миллиган заходил в комнату свиданий, пациенты, сидевшие там, улыбались и махали ему руками.

— Эй, художник, комната сейчас классно выглядит! Продолжай, художник! Мы почти как в лесу!

Однажды Томми отключился, держа кисть в руке. Вернувшись в пятно, он заметил изменения на фреске с маяком. Томми отметил, что часть пенящихся волн была закрыта свежим акриловым слоем. Чтобы выяснить, что произошло, Томми очистил эту область губкой, и с удивлением заметил рисунок маслом, изображающий сжатый кулак с поднятым средним пальцем — его посылали нахер. Томми тут же узнал почерк Аллена.