Здесь и сейчас, стр. 38

Не снимая ноги с педали, я рулил четыре часа, прибавляя скорость, как только мог, пренебрегая правилами и безопасностью. Я ударился в бегство, убитый, растоптанный пренебрежением любимой женщины. Я чувствовал: плотина готова прорваться, но сам был на пределе, совершенно обессилен, не понимая, как вернуть в колею мою собственную жизнь. Какими событиями я мог распорядиться? Да никакими. На протяжении двадцати лет моя жизнь мне не принадлежала. Я был случайностью. Я боролся, старался, делал что мог. Я не отступал, но как можно сражаться, если понятия не имеешь, кто твой враг?

Только я очутился в Бостоне, как мои давние привычки тут же дали о себе знать. Я остановил «Родстер» на улице Чарльстоун и толкнул дверь ирландского паба «Мак-Киллан», где когда-то был завсегдатаем.

Наконец-то я там, где ничего не изменилось! Бар существовал с конца XIX века и остался точно таким же, каким был в мои двадцать лет: та же стойка в виде подковы, та же атмосфера старинной таверны, то же темное дерево от пола до потолка.

На стенах пожелтевшие фотографии напоминали, каким это заведение было в самом начале. Циновки на полу и сейчас придавали ему вид салуна. Здесь в стакане мешали виски и пиво.

Я уселся на высокий табурет и заказал первую пинту.

В этот бар меня привел Фрэнк, сюда ходили только мужчины. Клиенты «Мак-Киллана» не кадрили девушек, не искали друзей, не услаждали себя изысканными вкусовыми ощущениями, они пили. Пили, желая забыть прожитый день, свою работу, проблемы, жену, любовницу, детей и родителей. Они приходили сюда, чтобы напиться. Довести себя до скотского состояния. Что я и сделал, опрокидывая пинтами пиво и стаканами виски. Я пил до посинения. Не мог пошевельнуть языком. Не мог стоять на ногах. Когда бар закрылся, я выполз на улицу и плюхнулся на сиденье своей новой машины.

Я переваривал алкоголь до первых лучей солнышка, но проснулся от зверского холода. Во рту помойка, в голове сумбур. Я завел машину и включил радиатор. Теперь я ехал на юг, проехал по Гарвардскому мосту и взял направление на Ямайка-Плейн. Было семь часов утра, когда я остановил «Родстер» на стоянке кладбища Форест-Хиллс.

Ворота в такую рань были еще закрыты, но я, несмотря на вчерашнюю пьянку, сумел перебраться через стену там, где она была пониже.

Все сто гектаров парка посеребрил иней. Белое покрывало стерло границы между участками. Мороз сжег всю зелень. Вода в фонтанах замерзла. А статуи стали похожи на живых людей, которых оледенение заставило застыть в нелепых позах.

С перегаром, деревянной головой я трусцой взбирался на холм, вдыхая холодный воздух, обжигавший легкие. Перевалив через вершину, я полюбовался зеркальной поверхностью озера, отражавшей береговые деревья и синеву неба.

Спустился по лесной дорожке к аллее, вдоль которой выстроились могилы и надгробные камни. Легкая дымка тумана витала над квадратом, где лежала надгробная плита отца.

ФРЭНК КОСТЕЛЛО

2 января 1942

6 сентября 1993

Я был, как вы,

Вы будете, как я.

— Привет, Фрэнк! Прохладно стало, не находишь?

Странные я испытывал чувства. Больше чем когда-либо я злился на него за испорченную жизнь. Но мне очень хотелось с ним поговорить.

— Красиво здесь, но мертво, — продолжал я, пристроившись на загородке. — Дни небось длинноватыми кажутся. Осточертело тебе, я думаю, здесь валяться.

Я нашарил в кармане пачку сигарет и коробок спичек, которые сунула мне официантка в «Мак-Киллане». Вытащил сигарету, закурил и с несказанным удовольствием выпустил дым.

— Даже покурить ты теперь не можешь. Хотя курево тебя и сгубило.

Я выпустил новый клуб дыма, и он на миг застыл в морозном воздухе и только потом растворился.

— В конечном счете ты оказался прав: никому и никогда доверять нельзя. Спасибо, что предупредил меня заранее, хотя я не извлек из твоего урока должной пользы.

Птица вспорхнула с ветки, и она качнулась, уронив вчерашний снег.

— Да-а, я тебе еще не сказал, что ты теперь дедушка. И никуда тебе от этого не деться. У меня сын, ему девять лет, и еще дочка, ей три годика. Я не очень хороший отец, но у меня есть извинение. В отличие от тебя.

Я поднялся с изгороди и подошел поближе к камню. Могилка голая. Ни букетика цветов, ни венка, ни кустика.

— Почему-то мне кажется, что твои детки нечасто тебя навещают. Я прав? В общем, выходит, что никто по тебе не скучает. Мне-то казалось, что ты только ко мне не испытываешь привязанности, но я ошибался: ты и родных детей не особенно жаловал.

Я снова выпустил дым, и он показался мне горше предыдущих затяжек, и я раздавил окурок каблуком.

— Почему ты не любил нас, Фрэнк?

Я сделал еще шаг и теперь почти что уткнулся в надгробный камень.

— Знаешь, в последнее время я много про это думал и, мне кажется, начал что-то понимать. Ты не любил нас, потому что любовь делает человека уязвимым. Стоит появиться ребенку, и ты боишься его потерять. Это факт. Как только появляются дети, ты становишься безоружным. Беззащитным. Если кто-то захочет тебе сделать больно, он сделает это, и сделает легко. Не притрагиваясь к тебе. Ты становишься легко достижимой целью.

Туман понемногу рассеивался. Солнечные лучи просочились из-за ближайшего склепа.

— Но ты, — продолжал я, — ты не захотел стать слабым. Ты хотел оставаться недосягаемым. Хотел оставаться свободным, обязанным всем только самому себе. Я ведь правильно уловил суть дела? Ты не будешь спорить? Ты не любил нас, чтобы не оказаться в слабой позиции. Ты не любил нас, чтобы сохранить свою защищенность.

Подул ветер. Я дожидался ответа, но так ничего и не услышал.

И вдруг сильно запахло флердоранжем.

Нет, не может быть!

Но уже началась дрожь, судорога скрутила руки и ноги, а я все пытался понять, что же такое происходит: сейчас шел только восьмой час. Прошло всего часов двенадцать с тех пор, как я появился.

Да нет, я не могу испариться так рано!

Но электрический разряд уже ослепил мой мозг.

Земля, подернутая инеем, уходила из-под ног…

Я исчез.

2012

Один без другого

Одиночество, к этому чувству я привык, а вот ненависть, она пострашнее одиночества.

Джон Ирвинг

Свежий, бодрящий запах лаванды.

Лесные ноты сосновой смолы. И фоном чудесная мелодия Volare, ^[41] исполняемая теплым обволакивающим голосом Дина Мартина. А еще чуть слышное поскрипывание виниловой пластинки.

У меня сильное сердцебиение, я весь в поту. Никак не могу разлепить веки. В горле страшная сухость, кажется, что во рту полно песку. Голова разламывается, словно похмелье так и не прошло.

В животе урчит. Я пытаюсь встать, но у меня сводит ноги.

В конце концов жажда все-таки заставляет меня открыть глаза. Это день. Понемногу я прихожу в себя. Смотрю на часы, сейчас самое начало пятого.

Я полулежу в старом кресле «Честерфилд» в помещении с обстановкой 50-х годов. Перевожу взгляд на этажерки вокруг меня: баночки с кремами, лосьоны, куски мыла, кисточки, проигрыватель. Я встаю на ноги, пошатываясь, добираюсь до двери и разбираю буквы на вывеске.

Я в малюсенькой парикмахерской в Ист-Гарлеме.

— Располагайся, парень! — Голос раздался откуда-то сзади.

Едва не подпрыгнув от неожиданности, я обернулся и увидел хозяина, темнокожего, с седой бородкой, в фетровой шляпе, рубашке, подтяжках, жилете и полосатых брюках.

Взмахом руки он предложил мне сесть в наклонное кресло из красной кожи.

— Я не слышал, как ты вошел. Но не скрою, стал глух, как колода, — сообщил он с громким смехом.