Здесь и сейчас, стр. 18

— А на что же вы живете?

Вместо ответа Салливан встал с кресла, подошел к книжному шкафу, повернул, как фокусник, деревянную панель и показал сейф. Не без усилия открыл его и ткнул пальцем в три слитка золота средней величины, тускло поблескивающих в полутьме.

— Из всех советов, какие я мог бы дать тебе, внучок, этот самый ценный: чтобы ни случалось, спрячь грушу на случай, если пить захочется. В предвидении всяческих неприятностей, какие непременно приготовит тебе жизнь.

Я то и дело поглядывал на тускло поблескивающие золотые слитки, не смог удержаться и спросил:

— А золото? Оно откуда?

Глаза деда вновь загорелись лукавым блеском.

— В начале пятидесятых по причине больших налогов один из моих очень крупных клиентов стал расплачиваться со мной золотыми слитками, которые достались ему от матери. Я получил их четыре штуки и спрятал здесь, в сейфе. В прошлом году один продал. Но я тебе скажу: жизнь так подорожала! Просто беда! А ты как считаешь?

Я не счел нужным отвечать. Вопрос был риторическим.

— Значит, все это время вы жили здесь?

— Точно так, малыш.

— И чем же вы занимались?

Он погасил окурок в пепельнице из литого стекла.

— Ждал тебя.

— Что значит, ждали меня?

Он не мигая уставился на меня и очень серьезно сказал:

— Я знаю, ты постоянно задаешь себе вопрос: что же такое со мной творится? Знаю, что ты в ужасе. Но у меня для тебя плохая новость: правда еще хуже того, что ты можешь себе вообразить.

Я просто ел его глазами.

— Говорите! Какая еще правда?

— История сложная, и смириться с ней нелегко. Я все тебе расскажу, не сомневайся, но пойди сначала прими душ и надень все новенькое.

— Интересно, где я возьму новенькое?

— На втором этаже. Там две спальни. Первая — моя. А вторую считай своей. Там в шкафу найдешь все, что надо. Я не знал точно, какой у тебя размер, так что покупал все в двух экземплярах.

Как видно, лицо у меня стало удивленным до крайности, потому что старик с довольным видом добавил:

— Говорю же тебе, внучок, что я тебя ждал.

6

Душ мне пошел на пользу. Я не мылся уже три дня. Или, может, три года? Честно говоря, я совсем потерял чувство времени. И, постоянно пытаясь понять то, что понять невозможно, заодно утратил способность размышлять логично.

Спустя полчаса я спустился вниз и нашел деда в кухне. Я успел побриться, надел рубашку поло, костюм из донегаля и подушился дорогим одеколоном с легким приятным запахом лаванды и лимона.

— Ну и вонища, — поддел меня Салливан, наливая чашку дымящегося кофе.

Дед успел приготовить для меня завтрак: оладьи с кленовым сиропом и свежевыжатый апельсиновый сок. Несмотря на стресс, мой желудок подводило от голода, кишки просто выворачивало, будто неделю во рту маковой росинки не было. Так что я набросился на оладьи и съел сразу три штуки.

— Я-то знаю, какой бывает бешеный аппетит, когда опамятуешься после передряги, но ты ешь помедленней, а то у тебя живот болеть будет, — учил меня дед, словно шестилетнего.

А я как непокорный подросток тут же выпил в два глотка свой кофе и, почувствовав, что сыт, попросил, чтобы Салливан наконец мне все объяснил.

Старик кивнул, устроился поудобнее на стуле и набрал в грудь воздуха для долгого рассказа.

— Чтобы понять, что с тобой происходит, нужно вернуться на тридцать лет назад в тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год. В те времена удача плыла ко мне в руки. Шесть лет назад я создал рекламное агентство, и оно приносило огромную прибыль. Заказы текли к нам со всех концов страны, и мы тогда были очень популярны. Мне исполнилось тридцать два. Я работал по шестнадцать часов в сутки и, по общему мнению, имел все, что только может пожелать человек: жену, ребенка, красивый дом, несколько автомобилей. У меня было все, кроме главного. Беда состояла в том, что я все время испытывал тоску. Мне не с кем было разделить свой успех. Рядом не было родной души, партнера, союзника…

Старик занервничал, поднялся со стула, подошел к солидной чугунной плите и налил себе чашку кофе.

— Так вот, в пятьдесят четвертом году я оказался на перепутье, — признался он, продолжая стоять возле плиты и опираясь на нее. — Я стал понимать, что ошибся в самом главном в своей жизни. Стал понимать, что делать детей нужно с женщиной, которую любишь по-настоящему. Я все острее чувствовал одиночество и все чаще старался находиться подальше от своего семейного очага. На неделе я укрывался в этой своей гарсоньерке, а в свободные дни занимался ремонтом старого маяка, Башни двадцати четырех ветров, которую купил за цену краюшки хлеба.

Салливан отпил большой глоток кофе и торжественно объявил:

— Моя жизнь изменилась восемнадцатого сентября тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Было около десяти часов вечера. Я весь день конопатил щели в башне, вымотался до крайности и решил пораньше лечь спать. Снаружи дул сильный ветер, и, как всегда в ветреные дни, телефонная связь не работала. Я сидел с бутылкой пива в руках, ел сэндвичи и слушал по радио передачу о бейсбольном матче. Неожиданно матч прервали и сообщили о железнодорожной катастрофе, которая только что случилась в Нью-Йорке. Я сделал звук погромче, потому-то и не услышал шума, который донесся из подпола. Я был уверен, что на маяке я один, и вдруг передо мной в гостиной появляется человек весь в крови и падает посреди комнаты.

Я только что выслушал сообщение о крушении поезда и решил, что передо мной одна из жертв катастрофы.

— Это был Горовиц, первый владелец маяка, так?

Салливан взглянул на меня, и я прочитал в его взгляде удивление и уважение.

— А ты парень не промах. Уже и про Горовица выяснил? Да, ты прав, это был Горовиц. Я видел его на фотографиях среди архивных бумаг, которые во множестве представил мне адвокат его вдовы. Постарел, конечно, но я сразу его узнал. Подошел, наклонился к нему — бедняга был весь изранен. Живот, грудь — словно побывал на поле битвы. Мы с ним оба понимали, что смерть не за горами. Он вцепился в меня и прохрипел: «Дверь! Главное, не открывайте дверь!»

Салливан подошел и снова сел напротив меня за дубовый деревенский стол.

— Я долго не мог прийти в себя. Горовиц давно уже не дышал, а я все сидел возле него. Меня словно парализовало, я не мог понять, что происходит. Телефон не работал, и самым разумным решением было бы сесть в машину, доехать до полицейского участка в Барнстабле и рассказать обо всем, что произошло. Но…

— Но вы этого не сделали.

— Да, не сделал. Потому что усмотрел одну неувязочку. Единственной возможностью попасть на маяк и в дом была входная дверь. Я самолично запер ее на два оборота, когда вернулся, и она так и стояла запертой. Все окна были закрыты ставнями. Каким образом вошел Горовиц? Я решил разобраться и пошел по его следам. Кровавые метки привели меня в подпол как раз к той самой металлической двери. Но в тот вечер мне и так всего хватило выше крыши, и я решил не искушать дьявола. В общем, я вытер везде кровь…

Я не мог не вмешаться:

— А почему на следующий день не обратились в полицию?

— Да потому, что, представь себе, я неплохо знаю полицейских. Во всяком случае, полицейских того времени. Сценарий был бы готов в одно мгновение: совершено убийство. Кто убийца? Салливан Костелло.

— Не факт. Полиция должна была провести расследование.

— Должна. И какой был бы результат, сам подумай! История почище «Тайны желтой комнаты».^[21] Труп в доме, где все ходы и выходы закрыты изнутри. К тому же на меня в полиции уже было заведено досье: недавно у меня были неприятности из-за налогов и еще давний привод из-за драки в баре, когда мне было восемнадцать.

— И что же вы сделали?

Дед молча похрустел пальцами, а потом сказал:

— Официально Горовиц умер много лет назад. Я дождался, когда непогода уймется, и похоронил его в глубине нашего участка.