Здесь и сейчас, стр. 14
— Извините, у меня был сегодня тяжелый день. Какой-то псих ворвался утром ко мне домой и пытался изнасиловать прямо под душем… А вы отдохните у нас, повеселитесь, — сказала она и пошла прочь.
Я попробовал ее удержать, но она была уже на другом конце стойки, наливала по новой текилу ребятам с Уолл-стрит, которые пришли сюда, в Ист-Сайд, чтобы оторваться.
«Ла Гулю» подошла ко мне и предложила еще порцию виски.
— Сказала же тебе, Лиза не про тебя.
— Да я же не снять ее хочу.
— Не ври, гусенок. Лизу все хотят снять.
Я достал сигарету, «Ла Гулю» чиркнула спичкой и поднесла огонек.
— Спасибо. А кто такой Дэвид? Ее парень?
— Ну как сказать? Одно слово, художник.
На лице у нее появилась недобрая презрительная усмешка, и она прибавила:
— Всякие у него художества. Но она привязана к нему, это точно. А художник этот привязан совсем к другому…
Я тут же вспомнил напоминания из банка.
— И он тянет с нее деньги, так?
— А ты откуда знаешь?
Я курил и быстренько обдумывал полученную информацию. Потом отправился на другой конец стойки и снова попытался привлечь внимание Лизы, но из этого ничего не получилось, слишком уж много было народу.
«Ла Гулю» тоже не сидела на месте, наполняла рюмки и стаканы, но на прощание подкинула мне подсказку.
— Еще час, и малышка освободится. Хочешь потолковать с ней без суеты, посиди подожди у Дамато.
— Дамато?
— Да, в пиццерии на углу Десятой и Стивенсен-стрит, она всю ночь открыта.
— Вы уверены, что она туда придет?
Рыжая от меня отмахнулась:
— Если сказала, значит, жди там.
01.36
С 1931 ГОДА ВСЕ В МИРЕ ИЗМЕНИЛОСЬ,
ТОЛЬКО НАША ПИЦЦА ОСТАЛАСЬ ПРЕЖНЕЙ.
Плакат в рамке над кассой в «Дамато Пицца» убеждал в том, что заведение это старинное, неизменно следует традициям и готовит пиццу так, как редко кто в городе: в печке с дровами.
Маленький ресторанчик и впрямь не блистал новшествами — скатерки в красно-белую клетку, кривоногие стулья, лампа с надтреснутым абажуром. Но атмосфера уютная. Пахнет помидорами, базиликом, и стоит переступить порог, как сразу разгорается аппетит. За час, что я тут просидел, я успел съесть пиццу на хрустящем тесте, а заодно выпить не один стаканчик вальполичеллы — помещение маленькое, и хозяйка, любезная, как тюремная дверь, неусыпно следила, чтобы клиенты, съев свою пиццу, не задерживались. Чтобы сохранить за собой столик, мне пришлось заказать себе еще и бутылку пива. Только мне принесли пиво, как вошла Лиза. Сразу стало ясно: она здесь своя — здороваясь, она назвала по имени и хозяйку, и мальчиков-поваров.
— А вы что здесь делаете? — спросила она, заметив меня. — За мной охотитесь?
— Позволю себе заметить, что скорее вы за мной охотитесь, потому как я здесь сижу уже добрый час, — попытался я разрядить напряжение шуткой.
— Час в засаде? Вы считаете себя большим хитрецом? — усмехнулась Лиза и уселась напротив меня.
Она переоделась: под джинсовыми шортиками у нее были теперь колготки, короткую курточку украшала булавка с черепом, на ногах вместо туфель на каблуках высокие грубые ботинки. А вот на руках кружевные митенки, на запястьях с десяток тонких резиновых браслетов, на шее вместо бус четки, а в ушах сережки в виде распятий. В общем, симпатичный клон Мадонны в стилистике Мэрипол.
Лиза заказала стаканчик рутбира и тосты из теста для пиццы с ароматными травами. Я предоставил ей право начать разговор.
— Я даже не знаю, как вас зовут.
— Артур Костелло. Я врач «Скорой помощи», работаю в Бостоне.
— Предложение роли — шутка, не так ли?
— Напротив, предложение нешуточное, и ответ нужен немедленный.
— Роль в фильме или в театральной пьесе?
— Театр. И всего одно представление.
— Кто написал пьесу?
— Никто не писал. Я попрошу вас импровизировать, подлаживаясь к обстоятельствам.
— Вы все-таки надо мной издеваетесь!
— А я думал, что в вашей школе драматического искусства учат и импровизации тоже.
Она покачала головой:
— Лично я люблю хорошие пьесы, выразительные диалоги, авторский текст. Когда актер импровизирует, часто получается неинтересно.
— Часто, но не всегда. Несколько самых великолепных сцен в кинематографе — импровизация. Монолог перед зеркалом Роберта Де Ниро в «Таксисте». Душераздирающая сцена с мороженым в «Крамер против Крамера». Помните, да? Когда Дастин Хоффман предупреждает сына: «Билли, если ты собираешься сразу приняться за мороженое…
— …у тебя будут большие проблемы». Я знаю этот фильм наизусть. Но эта сцена — не импровизация.
Реплику она закончила, глядя мне в глаза, и взгляд ее глаз не оставил меня равнодушным.
— А я уверен, что импровизация, — все-таки оставил я за собой последнее слово.
— Хорошо, предположим, — кивнула она, пожав плечами. — И на какой сцене будет идти ваша постановка?
— На сцене жизни. «Жизнь — театр…
— …и люди в нем актеры», знаю, знаю. Я тоже подготовилась к встрече. Не будем больше ходить вокруг да около, говорите, в чем дело.
— Вы правы, перейдем к делу. Я буду с вами откровенен. Я хочу помочь своему деду бежать из психиатрической больницы.
Лиза уставилась в потолок, но не пыталась меня прервать.
— План у меня вот какой: завтра утром ровно в семь мы с вами в белых халатах входим в больницу «Блэкуэлл». Дед к этому времени изобразит сердечный приступ. Мы кладем его на носилки, грузим в машину «Скорой помощи» и уезжаем как можно скорее. Спустя полчаса вы будете у себя дома. В карман положите энную сумму и больше никогда обо мне не услышите.
Она сидела и молчала, потом отпила глоток рутбира и внезапно рассмеялась:
— У вас оригинальное чувство юмора.
Я взглянул на нее без улыбки, чуть сдвинув брови.
— Я говорю совершенно серьезно, без лапши.
Лиза перестала смеяться. Откинула светлые волосы, которые лезли ей в глаза, и стянула их черной гофрированной резинкой.
— Неужели дедушка реально существует?
Я кивнул и прибавил:
— Его зовут Салливан Костелло.
— А с какой стати вы хотите помочь ему бежать?
— С той единственной, какая побег оправдывает.
— Вы считаете, что он здоров, — догадалась она.
— Вы все правильно поняли.
— Но почему вдруг я? Мы даже незнакомы. Почему бы вам не попросить о такой услуге кого-нибудь из друзей?
— Хочу иметь дело с профи. И потом, у меня нет друзей. Во всяком случае, таких…
— Кому можно позвонить в три часа утра и попросить помочь разобраться с трупом. Вы это имели в виду?
На этот раз ей улыбнулся я.
— Очень жаль, но черт не понесет меня с вами на эту галеру,[16] — сообщила Лиза и откусила кусочек душистого хлебца.
Я протянул ей конверт из коричневой крафтовой бумаги, в нем лежали восемь тысяч долларов.
— Здесь все, что у меня есть, — сказал я, понимая, что кладу на стол последний козырь.
Лиза открыла конверт и долго смотрела на пачку пятисотдолларовых ассигнаций. Ее глаза блестели, но вовсе не от жадности. Я знал, что в этих долларах она видит «баллон с кислородом»: оплаченную квартиру, погашенный долг в банке. Отсутствие необходимости вихлять бедрами перед полупьяными молодчиками в барах вроде «Франтика». Возможность оставаться дома по вечерам в обществе Ремингтона и, попивая зеленый чай, читать пьесы Сэма Шепарда и романы Джона Ирвинга, те самые, что лежали у нее на диване.
Лиза долго колебалась, пристально вглядываясь в меня блестящими от усталости глазами и пытаясь понять, какой дьявол прячется за моей добродушной физиономией. Ей было двадцать, она была молода, отчаянна, горда, но… Сейчас она чувствовала растерянность. На секунду, нет, на долю секунды, передо мной вспыхнула картинка: Элизабет, но постарше, поувереннее, ставшая мне гораздо ближе, вновь из-за чего-то тревожится. Вспыхнула и погасла.
— Слишком рискованно, — вынесла она приговор и подтолкнула конверт обратно ко мне.