Триумф времени, стр. 4

— В любом случае, я и не предполагал поднять в воздух всю эту махину, — возразил Амальфи. — Я достаточно хорошо понимаю, что это не может быть сделано. Но этот город _с_в_е_р_х_с_л_о_ж_е_н_ для такого поля действия, как это Облако. И есть еще много такого, что можно было бы оставить позади. Кроме того, у нас, как мне кажется, появились бы непреодолимые трудности в том, чтобы наскрести что-то чуть большее, чем остов команды, но если бы нам удалось восстановить хотя бы часть, мы все-таки смогли бы снова поднять его…

— Часть города? — спросил удивленно Джейк. — А как ты предполагаешь разделить город, расположенный на гранитном основании? В особенно тот, что создан изначально, как одно целое на этом основании? Ты очень быстро обнаружишь, что большинство движителей, который тебе исключительно необходимы, находятся в окраинных районах и не могут быть ни отрезаны, ни переведены ближе к центру. Так с самого начала был задуман и построен этот город — как одно целое.

И конечно же это была сущая правдой. Амальфи произнес:

— Но предположим, это можно сделать? Какие ощущения при этом ты испытывал бы сам, Джейк? Ты был Бродягой почти пять веков. А теперь, хотя бы чуть-чуть, разве ты не скучаешь по тому времени?

— Ничуть, — отрывисто ответил астроном. — Сказать правду, Амальфи, мне это никогда не нравилось. Просто больше некуда было деться. Я думал, что вы все просто посходили с ума, со всеми этими скитаниями по небесам, вашими непрерывными стычками с полицией и вашими войнами, и потом — периодами голода и всем остальным. Но вы предоставили мне летающую платформу, на которой я мог работать и взглянуть на звезды и их системы с достаточно близкого расстояния, и которых я никогда бы не смог так хорошо рассмотреть в любой, технически возможный телескоп на какой-нибудь планетной обсерватории, и кроме того, меня кормили. Но снова сделать это, теперь, когда у меня есть выбор? Конечно же нет! На самом деле, я пришел сюда, чтобы проделать кое-какую вычислительную работу по этой новой звезде, проявившейся там в пространстве, где-то за Малым Облаком. Она ведет себя возмутительно — и на самом деле, для меня — это самая хорошенькая теоретическая проблема, с которой я сталкивался за последнюю пару столетий. Я бы хотел знать, когда ты закончишь свою возню с пультами. Мне по настоящему нужны Отцы Города, когда они освободятся.

— Я уже закончил, — сказал Амальфи, вставая с кресла. Словно после раздумья, он повернулся к пультам и стер инструктаж по проблеме, которую он задавал, проблему, которая, как он теперь хорошо понимал, являлась несущественной.

Он оставил Джейка удовлетворенно бормочущим себе что под нос, пока тот занимался проблемой своей новой звезды и без каких-либо намерений или определенного направления, направился вниз, в центр города, пытаясь припомнить его, когда это был живой и трепещущий организм. Но пустые улицы, черные окна, полная неподвижность самого воздуха под голубыми небесами Новой Земли, были словно оскорблением для него. Даже ощущение тяготения под ногами казалось в этих знакомых местах мимолетным отрицанием целей и ценностей, которым он отдал большую часть своей жизни. Самодовольное тяготение, так легко поддерживаемое исключительно самой массой планеты, без постоянного далекого шума спиндиззи, который всегда прежде — с поры его далекой, практически невспоминаемой юности — указывал на то, что гравитация была вещью, созданной человеком и поддерживаемой человеком.

Удрученный, Амальфи покинул улицы и направился в трюмы города. Там, по крайней мере, его память о городе, как о живом существе не будет насмешкой для неестественно естественного дня. Но, в конце концов и это оказалось ничуть не лучше. Пустые хранилища для зерна и ряды холодильников напомнили ему, что больше не существовало необходимости хранить в городе припасы для путешествий, которые могли продлиться не меньше столетия между посадками на планеты. Пустые цистерны для сырой нефти гулко и пусто звенели, но не при его прикосновении, а просто при звуке его шагов, когда он проходил мимо них. Пустые спальни, полные этих странных призраков, которые после себя оставляют люди не умершие, а просто ушедшие, перешедшие к другому образу жизни. Пустые классы, которые, что было обычно для городов Бродяг, создавались маленькими, словно насмехались над памятью того множества детей, которых Бродяги теперь производили на своей собственной планете — Новой Земле, более не связанные необходимость учета, сколько детей необходимо городу Бродяг и скольких он мог с комфортом обеспечить. И в самом низу, на пороге основания, он столкнулся с последним знаком и сигналом его приближающегося поражения: сплавленными массами двух спиндиззи, разрушенными настолько, что их совершенно невозможно было отремонтировать тогдашней посадкой в 3944 году на Проклятой Пустоши. Конечно же, возможно построить и установить новые спиндиззи, а старые можно снять. Но весь этот процесс занял бы долгое время. И не было доступных ремонтных доков, подходящих для подобной работы на Новой Земле, так как больше не существовало городов. Как и самого их духа.

Тем не менее, в холодном мраке и унынии отсека спиндиззи Амальфи все же решил попытаться.

— Но черт возьми, чего ты предполагаешь этим добиться? — спросил рассерженно Хэзлтон, по крайней мере раз в пятый. — Мне кажется, ты просто сошел с ума.

И все же, на Новой Земле не имелось никого другого, кто бы осмелился разговаривать с Амальфи с подобным безрассудством. Однако Марк Хэзлтон был управляющим городом при Амальфи еще с 3301 года и очень хорошо знал своего бывшего босса. Скрытный, с трудным характером, ленивый, импульсивный и иногда опасный человек, Хэзлтон пережил многие свои промахи, за который Отцы Города иного другого управляющего могли бы просто расстрелять — и в действительности, по их требованию, был расстрелян его предшественник — и ему удалось, кроме того, пережить свое, частенько ничем неподкрепленное мнение, что он мог читать мысли Амальфи.

Со всей определенностью можно было утверждать, что не существовало другого экс-Бродяги на Новой Земле, который мог бы скорее понять нынешнее состояние Амальфи, но в этот момент Хэзлтон не показывал достаточно хорошую демонстрацию этого. Кроме того, он и его жена Ди — девушка с планеты по имени Утопия, которая очутилась на борту города примерно в то же время, когда там же оказался и доктор Шлосс при уничтожении Герцогства Горта — наверное позабыли, что традиция Бродяг запрещала мэру города Бродяг жениться или заводить детей, и то, что Амальфи занимал пост мэра Нью-Йорка с 3089 года само по себе стало кондиционированием практически за пределами изменения для подобного состояния ума. И в особенности, ему не нравилось, что его постоянно окружали дети и внуки его городского управляющего, в особенности тогда, когда ему было исключительно необходимо получить совет от кого-то, кто помнил традиции достаточно хорошо, чтобы понять, почему другой человек все еще их придерживается.

Тем не менее, одной из способностей Марка, являлась та, что в своей лучшей форме, он мог реагировать в большей степени, как симбиот, а не как по настоящему отдельное, живое существо. Когда дети после ужина вежливо покинули их, Амальфи понял, что это было сделано по приказу Хэзлтона. Он также догадывался, что это сделано не потому, что Марк хотя бы чуть-чуть подозревал о неудобствах, испытываемых его другом в присутствии столь многих плодов процесса ассимиляции. Скорее всего, дело просто в том, что городской управляющий интуитивно угадал необходимость для Амальфи в конфиденциальной беседе и соответственно организовал подобный разговор, смешав общественное расписание Ди без всяких угрызений совести.

Дети отнесли свое непонятно раннее удаление в виду приближающего время сна для внуков, хотя, как знал Амальфи, когда весь клан собирался на ужин, они, по традиции, делали из этого большое шоу, и весь вечер оставались вместе в соседнем здании, настоящем муравейнике спален, где Хэзлтоны взращивали свою бесчисленную семью. Обитель же Хэзлтонов, в которой они сейчас находились, была по большей своей части только лишь огромной общественной комнатой, в которой они только что поужинали. Теперь, когда ужин закончился, Амальфи едва сдерживался от ерзания, пока вся процессия больших и маленьких Хэзлтонов не проявила свою вежливость. Даже самые маленькие — и каждый из них — должны были произнести прощальную речь великому человеку, таким образом представляя свою не столь уж значительную персону. Их родители давно уже, еще с их собственного детства, поняли, что постоянно занятый мистер Мэр не мог беспокоить себя запоминаем того, кто кем являлся.