Путь Меча, стр. 97

Говорил он невнятно, потому что трудно говорить внятно с отвисшей до пояса челюстью.

– Я, оттуда и затем, – приблизившись, сказал я. – Ну ты даешь, Эмрах... сперва сам в гости набиваешься, загадки всякие загадываешь, Беседуешь по душам – а теперь как не родной! Ты что, вправду мне не рад?!

– Я ждал не тебя, – набычившись, заявил Эмрах, и руки его как бы невзначай легли на пояс.

Поясом был Маскин Тринадцатый.

– А ты не допускаешь мысли, что она – моя возлюбленная? – задумчиво протянул я, делая вид, что не замечаю враждебности харзийца. – Моя нежная и трепетная лань...

– Кто – она?

– Она. Та, которую ты ждал. Может быть, я ревную?!. Эй, услада моих очей, выйди к нам!..

Из темноты возник Кос – как всегда, невозмутимо-спокойный.

– Доброй ночи! – приветливо поздоровался он. – Услада очей сейчас придет. У нее серьга выпала – вот найдет и придет. А пока услаждайте очи мною. Хорошо?

– Хорошо, – покладисто согласился я. – Усладим.

– Ты еще и дворецкого сюда притащил! – прошипел взбешенный Эмрах. – Ах ты...

Чем-то он напомнил мне Фаризу – манерами, должно быть... Вернее, их отсутствием.

А какие у них получились бы дети!..

– Я не его дворецкий, – поколебать спокойствие Коса было невозможно. – Он меня уволил. Еще в Кабире. А она – она моя дочь.

Кос подумал и добавил:

– Приемная.

– Причем вся в отца, – бросил Асахиро Ли, объявляясь рядом с ан-Таньей. – Вот поэтому без нас она на свидания не ходит. Без возлюбленного, отца и брата.

Эмрах отступил шага на два и слегка согнул в коленях свои кривые ноги.

Я подумал, что еще полгода назад ит-Башшару и в голову не пришло бы испугаться вот такой ночной встречи.

Никто бы из нас не испугался.

Сколько раз я Беседовал по ночам в Кабире?

Мои размышления были прерваны появлением Фаризы. Она появилась из мрака – высокая, гибкая, с разметавшейся копной вьющихся волос; она шла широким, уверенным шагом, и в нее запросто можно было бы влюбиться...

Если бы она молчала.

– Эй ты, ублюдок, – без обиняков сказала Фариза, – пошли, я тебя убью. Ну, чего выпучился, жаба кривоногая?!

Сомневаюсь, что после этого Эмраху захотелось бы влюбиться в Фаризу.

– Погоди, дорогая, – вмешался я. – Куда ты так торопишься? Я сейчас все устрою...

Я встал лицом на юго-восток – в небе отчетливо сверкал треугольник Южного Копья, так что ошибиться было сложно – сделал десять шагов и остановился у старой беседки. Затем я протянул руку аль-Мутанабби и трижды гулко ударил по крайней левой опоре.

– Пошли, – не оборачиваясь, бросил я.

За спиной изумленно сопел Эмрах ит-Башшар.

По-моему, он готов был признать во мне Сайид-на, Главу учения Батин.

– Давайте, давайте, – помахал я рукой ему и моим спутникам, стоявшим рядом с ит-Башшаром. – Время не ждет...

В полу беседки с легким скрипом открылся люк.

Но первым нырнул в него и стал спускаться по винтовой лестнице на встречу с Тусклыми не я.

Первым был Кос ан-Танья.

Я был вторым.

Наверное, когда я умру и придет пора спускаться в Восьмой ад Хракуташа – Кос и тут пойдет впереди меня, распахнет огненные двери и спокойно скажет:

– Прошу вас, Высший Чэн...

И если все демоны после этого не разбегутся кто куда – считайте, что я плохо знаю своего дворецкого.

Кос был первым, я – вторым, зато Эмрах – последним.

– Асассин недорезанный, – через плечо сообщила ему Фариза.

Эмрах споткнулся и ухватился за перила.

Я и не подозревал, что под этой полуразвалившейся беседкой может оказаться такой зал. Стены его были выложены плитами зеркального серебра, до блеска начищенными белым песком; массивные четырехугольные колонны были украшены фигурами крылатых зверей и людей с копытами и рогами; середина зала, пол которого имел деревянное покрытие с шероховатой поверхностью, освещалась множеством факелов, и по углам курились жаровни на выгнутых ножках – только пряный дым не заполнял, как положено, помещение, а стелился вдоль стен и исчезал неизвестно куда.

А шагах в двадцати от нас стояли Двенадцать. Один спустился вместе с нами – Эмрах и Пояс Пустыни. Скорее всего, Эмрах не был Одним – Одним был, по моему разумению, Сайид-на, Глава Учения – но мне сейчас было не до иерархии батинитов, хоть старых, хоть новых.

Двое из стоявших сразу бросились мне в глаза. И не только потому, что стоя вместе с остальными, они находились как бы отдельно от всех. Худой, невероятно высокий старик с двуручной секирой-юэ, древко которой заканчивалось сверху волнистым копейным острием, а внизу – крупным набалдашником, из которого торчал короткий шип; и коренастая женщина средних лет, но совершенно седая, в руках которой было двухконечное копье с узкими ромбовидными наконечниками, ниже которых крепились цветные кисти.

Мне даже не понадобилось подсказки Единорога, что это – те самые Тусклые. Я и так каким-то внутренним чутьем ощутил, что копье и секира – это и есть те двое, кто выжил после побоища вековой давности, случившегося в этом зале. Не надо было обладать особым умом, чтобы понять – люди, в чьих руках тогда были эти секира и копье, давно умерли, и сейчас я вижу их внуков, если не правнуков... но в глазах старика и седой женщины горел древний огонь истины Батин, огонь алтаря, на котором приносились жертвы Прошлым богам.

Только они – люди и Тусклые, старик, женщина, копье и секира – никак не отреагировали на то, что вместе с теми, кого ждали здесь сегодняшней ночью, в зал Сокровенной Тайны явились еще трое людей и пятеро Блистающих.

Я, Кос, Асахиро; Единорог, Обломок, Но-дачи, Сай и Заррахид.

Среди остальных десяти батинитов-людей прокатился недоуменный шепоток; я опустил руку на рукоять Единорога и услышал отголосок такого же перешептывания среди Тусклых.

Ну да, конечно... Они же все похожи на Эмраха ит-Башшара и Пояса Пустыни! Если до тех пор, пока их не стало Двенадцать и Один, жертвы Прошлым Богам не приносились, то из Двенадцати и Одного только двое знают, что такое кровь, не понаслышке.

Даже если у них и есть свои способы переучивания – а такие способы наверняка есть.

В этом мы превосходили их. Увы, превосходили. Почти все из нас были более Тусклыми, чем Тусклые.