Путь Меча, стр. 153
Оба они – и алхимик, и оружейник – утверждали, что у них есть средство, способное выкурить проклятого Гасана из его Орлиного гнезда, и что средство это в состоянии остановить любого внешнего врага.
Эмир не верил в сказки.
И боялся признаться самому себе, что сейчас готов поверить во что угодно.
Потому что три недели назад гонец доложил Дауду Абу-Салиму о людях, явившихся со стороны северных, считавшихся непроходимыми, отрогов Сафед-Кух, и люди эти называли себя посольством Великой Шулмы.
Им дали проводников, охрану на случай встречи с разбойниками (проклятье, еще не так давно никакой охраны не понадобилось бы!) и отправили в столицу.
Еще через неделю измученный гонец, загнавший нескольких лошадей, сообщил эмиру, что посольство пропало. Проснувшиеся одним не слишком прекрасным утром охранники и проводники обнаружили ничем не объяснимое отсутствие послов, их лошадей и имущества.
Поиски ничего не дали.
О Творец, Творец... за что ты проклял Кабир?!
...Дверь распахнулась – очевидно, ее бесцеремонно пнули снаружи – и в зал Посвящения шумно ворвался шут Друдл, на шее которого восседал сияющий мальчишка – Абу-т-Тайиб Абу-Салим, сын Абд-аль-Аттахии, Пыльного Плаща.
– Иго-го-го! – заливисто ржал шут, и маленький Абу-т-Тайиб восторженно вторил ему. – А вот и мы, великий эмир, вот и мы, великие послы Великой Шулмы! Вот и мы, послы Шулмы, где степь, шулмусы да холмы... иго-го-го!..
Эмир Дауд хотел оборвать это безобразие, но не смог – он любил обоих, и шута, и мальчишку – и те знали это, нередко пользуясь правами, что давала им любовь сурового эмира.
Мальчишка соскочил с Друдла и кинулся к помосту, где на подставке лежал ятаган его отца.
– Здравствуй, Фархадик! – кричал он, как могут кричать и вести себя только дети. – Скучал без меня? Не скучай – я быстро расту! Я скоро вырасту большой-пребольшой – и буду размахивать тобой, как перышком! Честное слово! Ты только немножко подожди!..
– Погоди, могучий воин! – остановил его Друдл, смешно морща лицо. – Мы ведь забыли сказать светлейшему эмиру, что пришли сюда не одни... Как ты считаешь, герой, надо сказать об этом светлейшему эмиру?
Удивленный Дауд перевел взгляд с ребенка на Друдла, потом – на дверной проем...
Стоявшего там беловолосого гиганта эмир узнал мгновенно, несмотря на годы и заботы, отягощавшие память Дауда Абу-Салима.
– Здравствуй, Фальгрим! – прошептал эмир. – Ты пришел из прошлого, лоулезец? Из того прошлого, когда день был ясен, а из никому не ведомой Шулмы не приходили в Кабир странные послы и дурные вести? Ты из прошлого, Фальгрим?
Фальгрим с поклоном шагнул в зал и остановился, уперев свой двуручный эспадон в плиты пола и сложив руки на его рукояти.
– Нет, о солнцеподобный эмир, я не из прошлого! Я из будущего! Когда из Шулмы уже не приходят дурные вести, зато ездят послы! И одного из них великий эмир видит перед собой!
– Ну вот, а что я говорил?! – заявил Друдл, глядя на побледневшего эмира Дауда. – Кричу: это мы, послы Шулмы – а никто не верит! Даже светлейшие умы...
Человек, занимающий должность управляющего хозяйством загородного дома семьи Абу-Салим, согласно старой традиции, назывался – векиль.
Человека же, долго топтавшегося у двери зала Посвящения и не решавшегося ни постучать, ни войти – этого человека мама звала Ниязиком, соседи – уважаемым Ниязом ибн-Джалалом, слуги – досточтимым векилем Ниязом, а в списках городского кади он значился, как Нияз ибн-Джалал ан-Кабири.
Человек, которого звали по-разному, приподнял чалму, вытер ладонью вспотевшую бритую макушку, опустил чалму на место, зачем-то тронул рукоять короткого прямого кинжала за поясом – и с тоской посмотрел на закрытую дверь, откуда доносился веселый шум и взрывы хохота.
«Полагаю, что в Восьмом аду Хракуташа для векилей отведено особое, не слишком жаркое местечко!» – подумал досточтимый векиль Нияз.
Все сегодняшние неприятности начались с появления у ворот имения добрых двух десятков незнакомцев, настаивающих на аудиенции великого эмира – как раз в тот момент, когда великий эмир уединился в зале Посвящения, что предупреждало всякого: «Не тронь рассерженного льва!»
Сам векиль Нияз в препирательствах не участвовал, опоясавшись поясом мудрости и собравшись послать за эмирскими гулямами в случае безобразий – поскольку часть гостей была весьма разбойного вида – но, обернувшись, векиль Нияз сперва увидел, как трое привратников ткнулись носами в решетку, зачем-то уставившись на двоих гостей в странных халатах со множеством побрякушек (один из этой парочки был безоружен, а второй держал в руках копье-чыду явно хакасской работы), а потом...
А потом привратники, двигаясь неестественно медленно, открыли ворота – и толпа пришельцев хлынула в имение.
Векиль Нияз вспомнил всю многочисленную родню Ушастого Демона У, а дойдя до двоюродного дедушки – узнал ехавшего впереди великана с огромным эспадоном на плече; узнал, хотя видел его в последний раз не то пять, не то шесть лет тому назад.
– Высший Фальгрим! – истошно завопил несчастный векиль Нияз. – Вы ли это?! Что ж вы сразу-то не объявили – кто мол, да что...
– Не бойся, еще объявим! – вынырнул из-за Фальгрима смуглый весельчак с кривым мечом-махайрой на боку; и когда лошадь смуглого оскалила зубы в подозрительной усмешке, векиль вздохнул с некоторым облегчением: на скалящейся лошади восседал не кто иной, как Диомед Кименец, уехавший из Кабира примерно в то же время, что и Фальгрим Беловолосый, лорд Лоулезский.
– Иго-го-го! – заржал кто-то прямо в ухо векилю Ниязу, и в пострадавшем ухе невидимые кузнецы ударили молотами по невидимым наковальням. – Ах, какие господа к нам заехали сюда! Как у Друдла-дурака стала мокрая щека – слезы катятся, как будто в глаз насыпали песка!..
– Друдл! – раненым буйволом взревел Беловолосый, и невидимые кузнецы перебрались из одного уха векиля Нияза в другое. – Старый мерзавец! Живой!.. Клянусь замками Лоула – живой!..
Вихрем слетев с коня, Фальгрим сунул свой эспадон Кименцу, облапил ухмыляющегося шута и, как ребенка, подбросил Друдла в воздух, даже не заметив, что у шута на плечах сидит пятилетний мальчишка, донельзя осчастливленный таким поворотом дел.