ЖД, стр. 108

Невыносимее всего была мысль о том, как они там без него. Федор Степанович не знал, как вообще вышло, что он уныло прожил тридцать четыре года в Гурзуфе, тогда как ему надо было быть в совсем другом месте. Но он знал одно: от наваждения ему уже никуда не деться, пока он не найдет дом пять и квартиру тридцать два и жена его Лариса с детьми Олей и Колей не выбегут навстречу ему.

– Хорошая история, – похвалил Василий Иванович. – Бесприютная.

Вслед за Федором Степанычем вступила васька Варька, женщина неопределенного возраста с клочковатой шевелюрой, слезящимися глазками-щелочками, но неожиданно глубоким и красивым голосом. Она прокашлялась и объявила:

– Покинутая. Народная баллада.

Сидевшие у костра одобрительно захмыкали. Васька Варька запела прочувствованным речитативом:

– Когда жила у папи и у мами, закусывала сливки калачом, с соседями дружили мы домами, восемь на семь, отказа я не ведала ни в чем. Но жисть моя сложилась так ужасно, что где-то там случился перегиб, и папа, оклеветанный напрасно, шесть на девять, отправился в тюрьму и там погиб. А мама полюбила машиниста, водившего железный паровоз, но он ее замучил очень быстро, на три счета, а падчерицу выгнал на мороз.

Дальнейшая жизнь васьки Варьки излагалась в бесчисленных (Анька сбилась после пятнадцатого) куплетах. Варька долго и со вкусом перечисляла профессии своих мужчин (все они рифмовались на – ист), потом свои болезни (все они рифмовались на – ит) и, наконец, пройденные ею места (все они рифмовались на – ово). Баллада, таким образом, делилась на пять частей: вступление, куплеты на – ист, на – ит и на – ово, после чего следовал эпилог. Анька уже успела заметить, что как традиционная баллада увенчивается «посылкой», то есть обращением к покровителю или адресату, – так и васькинская народная баллада увенчивалась просьбой о пище, с которой исполнитель обращался к слушателям. Каждый из сидевших у костра во исполнение ритуала кинул ваське Варьке медный гривенник.

– Василий Иванович, – сказала Анька неуверенно, – но вы же вроде, рассказываете истории о том, как начали ходить?

– Точно так, – улыбнулся Василий Иванович, гордясь искусством соплеменников.

– Но ведь это все неправда, про что в балладе поется!

– Конечно, – кивнул Василий Иванович. – Это, Анечка, такой жанр. У нас два жанра, Анечка. Рассказ про то, как стали ходить, и народная баллада.

– А как же все было на самом деле?

– Ну, какой же васька про это расскажет, – снисходительно заметил Михаил Егорович. – Это опыт особенный, у всякого свой. Это только под пыткой можно рассказывать, и то не под всякой.

– Что же, – спросила Анька, – вы и друг другу не доверяете?

– Наоборот, – сказала васька Варька, – мы до того друг другу доверяем и друг друга бережем, что о самом главном не говорим. Такой разговор сил требует и всей жизни иногда, а нам силы для другого нужны.

– Так что ж, Василий Иванович, – сказала Анька, – ты никогда правды мне не расскажешь, как начал ходить?

– Отчего же, – задумчиво сказал Василий Иванович. – Будет время – и расскажу, а теперь спать надо. Ты и так уж одним глазом спишь.

– Не сплю я, – сердито ответила Анька.

– Да, да, – подтвердил васька Саша. – Пора укладываться. Эк звезд-то…

– Спой колыбельную, Варя, – попросил Василий Иванович.

Варя подперлась рукой и совсем другим голосом – грудным и тихим – запела, глядя в костер, что-то бесконечно древнее, чего Анька никогда не слышала ни от собственного отца, ни от матери, но почему-то знала. То ли она где-то вычитала слова, то ли всегда помнила их.

Звезд было много, и под ними было спокойнее, чем под крышей. Вот я и на месте, и никто меня больше не выгонит, подумала Анька и заснула.

Глава шестая

Монастырь

– Давненько, давненько не заплывали с той стороны, – говорил седобородый в черном, распахивая тяжелые ворота. – Как вас, воины, угораздило?

– Извините, – говорил Воронов с той заискивающей радостью, какая всегда просыпалась в нем после избавления от опасности; как ни устал Громов, как ни выдохся после перестрелки и бегства, но и тут успел подосадовать на вороновское облегченное многословие. – Извините, мы просто, знаете, попали в Блатск, хотя совершенно туда не собирались, а потом, понимаете, пришлось бежать…

– Блатские-то сюда не доплывают, – пояснил монах. – Из них если кто и знает про ваш ход, так тот не всякому и откроется. Он с тех еще времен, когда нормальный город был. Ну что, милые, надо вас к настоятелю. У нас правило – все новые люди представляются.

«Однако, – подумал Громов. – Не попасть бы нам из огня да в полымя. Что за монастырь, почему за такой высокой каменной стеной, что за остров, не помню я тут никакого острова… Секта, ясное дело; в теперешней военной путанице как не процвести суевериям? Этот настоятель может еще оказаться пострашней Марика; ну да посмотрим.»

– Нам, собственно, – сказал он сухо, – надо бы в Коноши, и лучше до ночи…

– Ну, до Коношей отсюда далеко, – сказал монах. – Завтра, может, наши туда поплывут, так и вас прихватим. А до того никак не доберетесь – вниз по реке километров двадцать будет. Да и дождь собирается.

Попали мы, подумал Громов. Воронов между тем не чувствовал никакой опасности – трещал без умолку, восхищаясь местными красотами. Восхититься было чем: Блатск на том берегу был почти не виден (вроде и плыли недолго – что за шутки пространства?), и теперь они стояли на острове – пологом зеленом холме, вершина которого была обнесена высокой белокаменной стеной. За стеной виднелись витые, цветные, золотые купола; впрочем, в проеме ворот Громов разглядел и обычные двухэтажные деревянные строения. К одному из них монах и направлялся.

Над рекой между тем заклубились серо-серебряные тучи. В небе свивались и разворачивались свитки и уже поблескивала блеклая, словно никелевая молния, но где-то так высоко, что слабое ворчанье грома долетало не скоро. Собиралась гроза, и далеко, над неблатским берегом, повисли хорошо видные темные плети дождя. На том берегу Громов различал стога, приземистую рощу и длинную деревню с красными крышами.

– Чивирево, – сказал монах. – Ну, проходите.

Громов шагнул в ворота, Воронов вошел следом. Монах запер ворота на тяжелый засов и повел их к двухэтажному деревянному дому вполне дачного вида, с палисадничком вокруг. Сильно пахли цветы – табак, календула, несколько больших чайных роз.

На крыльцо вышел высокий и не старый еще настоятель – лет сорока пяти. На носу у него сидели круглые очки в железной оправе.

– Добрый вечер, – сказал он весело. – Неужели из Блатска?

– Мы не оттуда, – поспешил объяснить Воронов, – мы не блатские… Мы там случайно, извините…