Ох и трудная эта забота из берлоги тянуть бегемота (СИ), стр. 16

Более других наивные надежды питал Владимир Ильич. Это казалось странным для человека, оперирующего безукоризненной математической логикой. Дима по этому поводу как-то изрек очередную жуткую фразу: 'Личность, делегировавшая свои права лидерам телеэкрана, не может трезво оценить реальность'.

Все понимали, что это только прелюдия к решению, но в таком ракурсе вопрос был поставлен впервые.

- Степаныч, а если подплыть к тому же царю русскому, Николаю Александровичу? - неожиданно произнес Дима.

- Димон, ты-то куда? - опешил Борис, не ожидавший такого предложения от своего товарища. - Подплыть и приплыть в принципе, наверное, можно, только ... видишь ли, если судить по поступкам, то надо ставить диагноз: Николай Александрович откровенно глуповат.

Мишенину стало невыразимо обидно. В его сознании не укладывалось, почему оба этих, в общем-то, неплохих человека так пренебрежительно относятся к монархии. Как они не могут понять, что власть эта столь же добра, как и лицо ныне властвующего государя. Конечно, Мишенин знал о недостатках Николая второго, но после вчерашнего трезвые оценки куда-то испарились.

- Как это глуповат? - взвился он с пол-оборота. - Он имеет прекрасное образование, но государь очень мягкий человек.

- И по-немецки мягко ухайдакает пару-тройку миллионов русских, - с нарочитой издевкой вставил Дмитрий, внимательно наблюдая за Ильичом.

- Что за бред! Что вы себе позволяете! Когда это русский наш государь убивал русских людей? Вы думаете, мы сюда просто так попали? - взвизгнул окончательно потерявший над собой контроль математик.

От этого истеричного вопля Борис начал внутренне закипать. Сказалось и напряжение последних дней, и постоянные 'взбрыки' Мишенина, и вчерашнее возлияние.

Наблюдая, как внимательно, не мигая, Дима смотрит в глаза Доценту, как тот начинает неуверенно отводить взгляд, Борис вдруг осознал, что присутствует на спектакле. И режиссер этого спектакля вот этот двадцатисемилетний молодой человек.

'Да зачем ты его спровоцировал'? - раздраженно подумал Борис, уже понимая, что все сделано своевременно.

- Владимир Ильич, а сколько вам лет? - спросил Дима, все так же внимательно глядя в глаза Мишенину.

- А что вам мой возраст, возраст мой не причем, - неуверенно забормотал Ильич, пряча глаза и нервно теребя воротник рубашки.

- Владимир Ильич, я сейчас вам кое-что скажу, и не дай вам бог меня перебить. Вы меня понимаете? - с нажимом произнес Дима, отчего Борис физически ощутил исходившую в адрес Мишенина холодную угрозу. - Ну, вот и хорошо, - жестко продолжил Зверев, отчего голова Мишенина вжалась в плечи. - Владимир Ильич, Вам тридцать семь лет, и вы вполне зрелый мужчина. Я это к тому, что визга вашего я больше не услышу ни-ког-да, - раздельно, по слогам закончил Дима. - Владимир Ильич, у нас очень сложная ситуация, потому мы должны быть исключительно прагматичны. А проявления ваших комплексов нам не нужны, они нам мешают.

На мгновенье Борису показалось, что эти слова произносит совсем не Дима Зверев. Не тот молодой, веселый и во многом еще наивный человек, которого он знал. Как будто из-за спины Зверева выглянул кто-то посторонний и расчетливо холодный.

- Я правильно говорю, Борис Степанович? - Зверев перевел разговор на Бориса.

'Ну зараза, ну раскрутил ты нас, манипулятор хренов. Это надо же, как ты вовремя подловил меня на подходе к Николашке. Не хотелось бы мне оказаться твоим противником', - мелькало в голове окончательно сбитого с толку Бориса.

Он лихорадочно подбирал, что ответить Мишенину, одновременно анализируя того, второго, прячущегося в Дмитрии или выглядывающего из-за его спины.

'Да что тут церемониться, - все больше заводился Федотов. - Сколько раз можно говорить одно и то же! Ни хрена себе? Теперь этот придурок нас в подданные записал! Это чмо, похоже, вообразило себя мессией. Да на хрена нам нужны эти концерты?'

- Ильич, какой, к чертовой матери, наш государь? С какого бодуна тебя в мессианство потянуло, оракул ты наш в куриных перьях! - Борис в ярости саданул кулаком по столу. - Нет, это надо же! Ты меня спросил? Согласен я быть подданным придурка, что пятого января перестрелял кучу народа, а завтра прос...т войну?

Борис все более распалялся.

- Вова, мухомор хренов, откуда ты такой свалился? А ну сядь, сука! - рявкнул Федотов, вдавив в скамью пытавшегося шевельнутся Доцента. - А знаешь, почему ты запел: 'Мы сюда не просто так'? - Борис яростно выделил интонацией местоимение. - Да потому, что лично ты никогда и ничего не решал. Всю жизнь проскулил на кухне про плохую власть да что начальники мало платят, а сам голову из песка вытащить боялся. Все, Вова! Детский инфантилизм кончился. Больше никаких фантазий. Или мы вместе зарабатываем, или пошел ты в задницу!

Борис, наконец, высказал главное. Высказал давно накипевшее, что так его тревожило. Нервно ломая спички и сожалея о вспышке ярости, он безуспешно пытался прикурить.

- Черт тебя побери, Вова, - с тоской произнес Борис, отставив незажженную папиросу, - такое было утро, а ты так его изгадил. И на хрена? Чтобы мы разделили твои вшивые страхи? Чтобы не рисковали строить свою жизнь? Не понимаю. Ну ладно был бы ты жертвой пьяного аборта, так нормальный же. Не понимаю.

- Степаныч, на, прикури, - чиркнул спичкой Дима. - Ты, Степаныч, успокойся. Все нормально. Ильич же не со зла, ну перепил вчера мужик. Занесло. Так ведь с кем не бывает. А гнойник должен был лопнуть. Вот он и лопнул. Теперь мы выздоровеем. Кстати, а вот за это стоит выпить.

На лице Зверева обозначилась зубастая американская улыбка, явное следствие смущения.

- Да ну тебя к черту, Дима. Второй день толчем воду в ступе, а теперь еще и истерики слушаем, - нервно затягиваясь, ответил Федотов, понимая, что сегодняшний день безнадежно потерян.

- Вова запомни! - обратился он к Доценту.

- Если у тебя только мелькнет мысль что-то донести до властей, ты ни куда не торопишься. Ты нам все логично и четко обоснуешь. Докажешь, отчего это выгодно нам! Не властям, а только нам! Ты это очень крепко запомни.

- Так и я о том же, - разливая коньяк, наигранно поддержал Дима. - Степаныч, вот случился у нас сегодня инцидент, а отчего это?

- Ну? - хмуро уточнил Борис, опасаясь неприятного продолжения.

- Ильич, я сейчас тебе покажу, как Степаныч вчера выдавал: 'Господа! Мне кажется, вы забыли, где мы находимся. Вы забыли о традициях этой великой страны. Вы находитесь в самом центре Великой Российской Империи, в стране-носительнице высоких христианских идеалов. Но это еще не все! Вы находитесь в центре державы, берущей свое начало от древних Ариев. Наши пращуры жили здесь многие миллионы лет тому назад. Тогда эта земля называлась Гиперборея, а мы все их славные потомки! И как раз поэтому не соблюдающие заветы предков, но работающие по воскресеньям попадают в неприятные ситуации. Так поднимем же наши бокалы за славные христианские праздники, что подарены нам в количестве сорока восьми штук в году, по числу воскресений. Это я к тому, господа-переселенцы, что сегодня воскресенье, а мы делами занялись. За то всевышний нас и покарал. Так давайте забудем эту грязную историю и отметим христианский праздник. Прошу поднять бокалы!

Вечером возвращались на извозчике. Федотов, погруженный в свои думы, пытался удержать на коленях голову уснувшего Ильича. Получалось плохо, голова поминутно свешивалась за край пролетки.

А еще Борис безрезультатно пытался вспомнить, как они попали в последний трактир. В памяти всплывали странные сцены. В одной Ильич что-то исполнял по-французски, а чуть позже прилюдно выговаривал Димону, что христианских праздников много больше, нежели тот себе представляет. Недель же в году так и вообще пятьдесят две. Видимо, Доцент разошелся не на шутку и оттого учинил в трактире форменное безобразие в виде прямого и тайного голосования. Математик хотел наказать Димона за календарную безграмотность. Итога голосований Борис не помнил, хотя знал - что-то от этого случилось.