Цветы всегда молчат (СИ), стр. 52
Цветы всегда молчат
— Тогда зачем же тебе о нём мечтать? К тому же у тебя есть жених. — Мифэнви потрясла головой, чтобы всё сказанное уложилось по полочкам.
— Тут одно не исключает другого, — многозначительно произнесла Латоя и подняла вверх пальчик.
— Почему я, имея в женихах сущего увальня, не могу поразвлечься с женатым мужчиной, если его жена — форменная стерва.
Мифэнви поняла, что спорить тут бесполезно и объяснять, что существуют элементарные нормы приличия, тоже. Поэтому, тяжко и глубоко вздохнув, она спросила:
— И кто же этот несчастный?
— Ричард Торндайк, — тотчас же радостно поделилась Латоя.
Мифэнви даже поперхнулась, но, степенно откашлявшись, всё же сказала:
— Насколько мне известно, он влюблён в свою жену!
— В том-то и дело! — Латою это замечание, кажется, нисколечко не смутило. — Она-то его не любит! А любви, как говорит моя маман, нужны дрова!
— Дрова бывают разные, — чуть склонив голову набок и рассматривая сидящую напротив кузину, заметила Мифэнви. — Для некоторых мужчин такими дровами является холодность женщины. Это будит в них желание добиться, подстёгивает азарт…
— Ой, рассказывай больше! — махнула рукой Латоя. — Это только твой Колдер мог сохнуть по тебе три года и при этом даже пальцем не трогать. Таких ненормальных мало!
— Мистер Торндайк — учёный! Полагаю, уже одно это отличает его от основной массы обывателей,
— Мифэнви всё ещё не оставляла надежды достучаться до разума кузины.
— Ну это хорошо! У меня ещё никогда не было учёного! Среди моих поклонников были аристократы и банкиры, а вот учёного — ни одного! Да и потом я красивее этой Джози. Мне об этом весь свет твердил.
Мифэнви снова повернулась к окну, рассматривая пейзаж. За окном хмурилось, срывался дождь.
— Как сказал наш современник и величайший эстет, господин Оскар Уайльд: «Красота в глазах смотрящего»[1], — промолвила она. — Например, я люблю осень и дождь, считаю их просто прекрасными. А кто-то любит лето, или весну, а осень совсем не любит. Я же не стану препираться с ним и говорить, что он не прав, потому как мне всё равно не удастся его переубедить, как и ему
— меня. Так-то.
Латоя с присвистом вздохнула:
— Умеешь ты, Мейв, тоску нагнать. Я бы поспорила с тобой, что он будет моим, но ты не любишь споры.
— Ох, Латоя, — повернувшись к ней, покачала головой Мифэнви, — всё-таки было бы лучше, если бы ты предваряла свои дела размышлениями — здравыми и взвешенными. А то мне даже боязно представить, к чему тебя однажды может привести подобное безрассудство.
Латоя лишь недовольно хмыкнула: мол, много ты понимаешь! Мифэнви не возражала, переведя тему на модистку, которая уже дожидалась их в Глоум Хилле.
— Мне просто не терпится увидеть, как там всё изменилось! — глазах Мифэнви сияла чистая детская радость.
— Да, мне тоже охота узнать, что там Колди намудрил! — поддержала Латоя.
107
Цветы всегда молчат
Дальше, уже до самого Глоум Хилла, разговор так или иначе касался домашних тем, не переходя на личные.
***
Графство Нортамберленд, замок Глоум Хилл, 1878 год
Колдер перенёс свою жену через порог и гордо, но при этом очень бережно, поставил на темный мрамор холла.
— Вот, теперь ты здесь настоящая хозяйка! — сказал он нежно, заправляя ей за ушко рыжеватую прядь. После оглянулся вокруг и крикнул куда-то вверх: — Эй! Ты слышишь — она здесь хозяйка! Береги её!
И Глоум Хилл прогудел согласие всеми своими каминными трубами.
Молодожёнам очень хотелось побыть наедине, но к ним, судя по скрипу подъёмника, гости уже спешили, и нужно было преступать к встречам и расселению.
За какую-то неделю Глоум Хилл преобразился до неузнаваемости. Мифэнви сказала по этому поводу, радостно и нежно обняв мужа:
— Раньше это было воронье гнездо — холод и мрак. А теперь — настоящее гнёздышко, которое хочется наводнить маленькими птенчиками.
Она зарумянилась и опустила глаза.
Колдер притянул её к себе, наклонился и поцеловал.
— Мы займёмся этим в самое ближайшее время, — страстно прошептал он. — А пока иди, встречай. Сегодня мы выбросим мою старую вывеску: «Мизантроп», хотя я к ней и привязан.
Мифэнви рассмеялась. Хлопоты по хозяйству всегда доставляли ей большое удовольствие, да и принимать гостей она на самом деле любила.
Торндайков поселили наверху, в долго пустовавшей, а теперь заново оттедланной, гостевой, Латоя осталась в той же комнате, бывших покоях Мифэнви, а она сама — переехала в их с Колдером спальню.
— Отдельной не будет! Теперь уже — никогда! — бескомпромиссно заявил он. И она подчинилась, как и полагается послушной жене.
Разобравшись с гостями, Мифэнви переоделась (теперь можно носить светлое) и спустилась на кухню распорядиться об обеде. Повара встретили её ликованием и поклялись приготовить самый вкусный на земле обед.
Латоя же тотчас разыскала модистку, мадам Мишо, и предъявила той свои богатства. Мадам Мишо скептически оглядела всё это и вынесла вердикт:
— Убого и аляповато! Вы лучше взгляните сюда! — и разложила перед Латоей готовые платья. Пошиты они были столь ловко, что при минимальных доделках, их можно было подогнать по любой фигуре. Латоя возликовала: теперь она сможет появиться во всей красе, и вожделенный объект покорения непременно рухнет к её ногам!
***
Сердечко Джози колотилось в бешеном темпе.
Мало, что ей не нравился Колдер Грэнвилл, к которому Ричард потащил её, не нравилась его жена, не нравился хмурый пейзаж вокруг замка и сам замок — огромный и тёмный. Но даже это всё
108
Цветы всегда молчат
можно было перенести, если бы не постоянная близость этой Латои. Ведь Джози знавала поражения от неё. А сейчас ещё добавилась эта странная Латоина заинтересованность Ричардом?