Конвейер смерти, стр. 54
– Ерунда, Витюша! – усмехнулся я. – У прапорщика главный орган не голова, а руки. А тебе, как комсомольскому вождю, и они не нужны. Выносить нечего: склада не имеешь. И потом, в нашем батальоне у «комсомольца» должна быть контуженая голова. Это наследственное, еще от Колобкова, твоего предшественника.
– Зачем духи стреляли по тебе, до сих пор не могу понять! – с улыбкой недоумевал Острогин, поддерживая мои шуточки. – Обычно они ваше племя жуликов не трогают, а даже берегут! Наверное, по запаху учуяли в тебе комсомольского вождя! Распознали, что ты не жулик, не их благодетель, а идеолог. Марксизмом, Витька, от тебя еще попахивает. До сих пор!
– Ха-ха-ха! – загоготали офицеры.
– Никифорыч, мы пытались на следующий день прыгать с разбегу по его следам. Пытались попасть и не получалось! – поддержал приятеля Мандресов. – Чемпионские прыжки! Девятиметровые! Наверное, Витька реактивную струю пускал…
Ребята смеялись, и Виктор вместе с ними. Но смех был какой-то невеселый. Хотя чего грустить, повезло ведь. Могло быть и хуже, вместо шуток и подначек произносили бы сейчас третий тост…
Глава 12. Медные трубы. Испытание второе…
Батальон вернулся домой в подавленном настроении. Погиб командир роты, второй за два месяца! А сколько еще раненых и убитых.
Вечером после проверки офицеры и прапорщики собрались в женском модуле. Пьянку даже не маскировали. Расставили столы и стулья на центральном проходе, заняв весь коридор. Горе комбата и остальных было столь безмерно, что никто не думал о наказании.
Откуда ни возьмись вновь объявился Грымов. Приветливо улыбался, вникал в дела батальона, живо интересовался последними событиями.
– Василий Иванович! Грымов словно стервятник! Как кто-то погиб, он тут как тут. Назначите его на должность – буду категорически против. Возражать стану в полку и в дивизии! – заявил я комбату в резкой форме.
– Хм-м. Комиссар! А ты злопамятен! Не переживай, я не собираюсь из него делать командира роты, – усмехнулся комбат. – А кого предложишь ты, комиссар?
– Лучшей кандидатуры, чем Острогин, у нас нет, – ответил я.
– Ладно, возражать не буду, лучше он, чем новичок из Союза, – махнул рукой Подорожник.
– Спасибо, товарищ подполковник! Я тоже так рассуждал и сразу хотел Серегу предложить.
– Тянешь наверх старых дружков по первой роте. Вы оккупировали весь батальон. Только вот сама первая рота от этого заметно сдала. Не загубить бы окончательно лучшее подразделение сороковой армии, – вздохнул Иваныч.
Поминки прошли обыденно. Они стали превращаться в страшную традицию, которая завершала почти каждое возвращение из рейда. Комбат после третьего тоста огласил решение о назначении Острогина командиром роты. Народ воспринял его решение с одобрением, и мы выпили за Серегу.
– А теперь у меня следующее предложение, – обратился к офицерам Подорожник. – Внимание! Всем слушать и не перебивать болтовней! Я думаю, мы не обеднеем, если сбросимся по сорок чеков семьям Сбитнева и Арамова. Вдова Бахи беременная, на шестом месяце. Она завтра уезжает к его родителям, сопровождает гроб. Нас больше пятидесяти человек – соберем тысячу каждому. У Володи Сбитнева дочке три года, надо, чтоб ребенок не нуждался ни в чем, хоть на первых порах. Отец погиб как герой, значит, дочь должна быть одета, обута, с игрушками. Возражений нет?
Коллектив поддержал идею, практически не споря.
– Шапку по кругу! – рявкнул опьяневший Бодунов. – Собираем сейчас же!
– Нет, Игорь! Успокойся! Не надо показухи и шума. Все решим на трезвую голову, – остановил я прапорщика. – Завтра пройду по ротам, и тот, кто не против предложения комбата, сдаст деньги.
– Правильно говоришь, замполит! – обнял меня за шею опьяневший Чухвастов. – А то сейчас соберем и, не ровен час, потеряем или пропьем!
– Вовка! Хватит пить! Отпусти мою шею! – принялся я вырываться и тотчас попал в объятия Острогина и Шкурдюка.
– Мужики, вы меня нахваливаете, а мне стыдно! – сказал осоловелый Острогин. – Расскажу я вам, что приключилось в Анаве…
И Серега рассказал следующее…
Саперам поставили задачу установить по ущелью «охоту». Духи еще не подошли, но бродили где-то близко. Мой взвод назначили прикрывать работу группы «кротов». В придачу дали минометчика Радионова для арткорректировки. На всякий случай.
– Эй, начальник! Что нам делать? Чем помочь? – спросил я у командира взвода спецминирования.
– А ничего не надо. Сядьте где-нибудь и не мешайтесь под ногами. Много вас тут?
– Шесть человек и три минометчика, – пошутил я.
– А что это ты нас за людей не считаешь?! – возмутился Радионов.
– Конечно, вы же ублюдочная артиллерия. Трубы самоварные! – усмехнулся я.
Радионов обиделся, не нашел слов, чтобы сказать что-нибудь обидное в ответ, и замолчал. Пехотинцы уселись вдоль каменной стены и безмолвно вглядывались в темноту, вслушиваясь в каждый шорох. Саперы стучали лопатками на тропинке и вдоль русла ручья. Их сопение постепенно удалялось в глубь ущелья. Время шло. Духи не появлялись, команды на отход не поступало. Вдруг сверху со склона раздался окрик лейтенанта-минера:
– Пехота! Вы где?
– Мы? Мы здесь! – радостно воскликнул я в ответ.
– Где здесь? – удивился сапер.
– Там, куда ты нас отправил. Вдоль ручья! – отвечаю.
– Вы что, ох..! – воскликнул, матерясь, сапер. – Я «охоту» привел в действие. Она взведена, и теперь минное поле не отключить!
– Не вставайте, ползите! – рявкнул я на бойцов. – За мной! Шустрее! К стене! Ползком! Не вставать, иначе всех осколками посечет!
«Охота» – это такая опасная зараза: если попал в минное поле, живым не выйдешь. Она взводится на частоту шагов и вес человека. Первые мины не взрываются. Пропускают в глубь ловушки, предупреждая и взводя центральные мины. Затем выпрыгивает из земли «мина-лягушка» и, разорвавшись, уничтожает вокруг все живое. Если кто-то бросается на помощь, вылетает следующая мина, и так до бесконечности. Пока не взорвется последняя.
Холодный пот щипал мне глаза. Я пополз быстро, как ящерица, и у стены оказался первым. Оглянулся: взвод далеко позади. Осторожно встаю, хватаюсь за выступающие из кладки булыжники и начинаю карабкаться. Под подошвой кроссовки оказалась чья-то рука. Это была ладонь Радионова, который тут же схватил меня второй свободной рукой за ногу.
– Серега! Больно, убери ногу с руки, пальцы отдавил! – взвыл минометчик.
– Сволочь! Отпусти штанину! Дорогу командиру! – взвизгиваю я, лягнув при этом минометчика. Царапая ногтями практически гладкую стену, цепляясь за трещины, выбираюсь наверх. И только после этого оглядываюсь.
Радионов внизу трясет отдавленной рукой. Тихонько воет от боли, а следом идти не может. Тяжелонагруженные бойцы тоже не сумели подняться по отвесной стене.
Я запаниковал. Сам выбрался, а взвод пропадает!
– Мужики! Ложись! Ложись! – кричу я в панике. – Ползти вдоль стены. Не вставать! Не орать! Аккуратно!
Двести метров заминированной полосы преодолели за час. Повезло, ничего не задели, не включили ни одной мины.
Я шел по краю стены и терзался муками совести. Спрыгнуть к своим – нельзя: мины насторожатся. Вдруг датчики заинтересуются: кто это скачет?.. Бросил солдат, запаниковал, сволочь! Скотина! Сам выбрался, а солдаты пропадают. Если бы они подорвались, хоть стреляйся! Точно бы застрелился! Один ведь не пойдешь к своим. Взвод погиб, а командир жив-здоров…
– Вот такая история… – вздохнул Острогин и вновь полез обниматься от избытка чувств.
– Комиссар! Пошли на улицу, подышим свежим воздухом! – позвал комбат.
Застолье завершилось спокойно, но чего-то не хватало. Интима! Вот чего! Подорожник посмотрел на меня хитрыми глазами и спросил:
– Комиссар, а чего ты в женском модуле почти не бываешь?
– А там девчата в основном заняты. Кто не охвачен вниманием, или «Баба-яга», или «Квазимода».